Статья XXII. Различные мысли о религии

I.

Скептицизм Пиррона, в ряду других дохристианских систем философии, был вполне прав, ибо люди, до Иисуса Христа, не знали своего истинного положения — считать ли им себя ничтожными или великими. Те, которые думали решить эти вопросы, сами ничего не знали, действовали наобум, без всякого основания, и всегда заблуждались, потому что были односторонни, вполне отвергая одно из двух.

II.

Бог, управляющий всем с кротостью, влагает религию в ум посредством умственных заключений, а в сердце посредством благодати. Но желать поселить религию в сердце и в уме насильно, угрозами значит вселять в них не религию, а страх. Сначала пожалейте неверующих; они и так несчастны. Поносить их было бы уместно только в том случае, когда бы это могло принести им пользу; но это вредит им.

Вся вера заключается в Иисусе Христе и в Адаме; вся мораль в сознании чувственности и необходимости благодати.

III.

Сердце имеет свои основания, которых ум не знает: это явствует из множества данных. Я говорю, что сердцу человеческому свойственно от природы любить высшее, всеобъемлющее существо и свойственно любить самого себя, и эта любовь его направляется в ту или другую сторону, смотря потому, какими основаниями оно руководится; и ожесточается оно против того или другого по своему выбору. Вы отвергли одно и соблюли другое: по рассуждению ли вы любите? Сердце чувствует Бога, а не разум. Вот что есть вера: Бог ощутителен для сердца, а не для разума.

IV.

Мир существует для дел милосердия и суда; но люди, составляющие этот мир, уже не те, какими вышли из рук Творца; они стали врагами Божиими, которым, по милосердию Своему, Он сообщает достаточно света для того, чтобы они могли возвратиться к Нему, если захотят искать Его и за Ним последовать, но вместе и для того, чтобы наказывать их, если они откажутся искать Его и за Ним следовать.

V.

Хорошо утомиться в бесполезном искании истинного блага, чтобы протянуть руки к Избавителю с просьбой о помощи.

Мало, говорю я, есть истинных христиан даже в отношении веры. Много есть верующих, но по суеверию; много есть неверующих, но по легкомыслию. Средних между двумя этими разрядами мало.

К суеверным я не причисляю ведущих вполне благочестивую, нравственную жизнь, а также всех верующих по внушению сердца.

VI.

Достойно сожаления в людях, что все они решают только средства, а не цель. Всякий заботится, как ему выполнить назначение, приличное своему званию или положению, но выбор положения или отечества — дело судьбы. Жалко видеть, что столь магометан, еретиков, язычников следует примеру и образу жизни своих отцов потому только, что им внушили, что этот образ жизни наилучший. Этим определяется всякое звание и профессия, слесаря ли, солдата ли и т. п. Поэтому-то дикари не понимают, что может быть хорошего в Провансе.

VII.

Что бы ни говорили, нужно признаться, что в христианской религии есть нечто удивительное! Это, скажут, потому, что вы родилась в ней. Совсем не потому: я именно по этой причине сопротивляюсь такому признанию из боязни, чтобы это предубеждение не подкупило меня. Но хотя я и родился в ней, не перестану признавать ее такою.

VIII.

Есть два способа убеждать в истинах нашей религии: один силами рассудка, другой — авторитетом убеждающего. Пользуются же не вторым, а первым способом. Не говорят: следует верить этому, потому что так говорит Писание, которое от Бога; но говорят обыкновенно, что следует верить по такой-то и такой причине. Однако, последние доводы слабы, так как разум может подчиняться всему.

(Самые, по-видимому, рьяные противники славы религии не будут бесполезны для других. Мы воспользуемся ими как первым аргументом: в таком сопротивлении есть что-то неестественное, ибо подобное заблуждение не натурально. Если их безумие заставляет их так сопротивляться своему собственному благу, то оно послужит для других предупреждением, благодаря ужасу, который внушается столь плачевным примером и столь достойным сожаления безумием).

IX.

Без Иисуса Христа мир не существовал бы, ибо ему надлежало или быть разрушенным, или стать подобием ада.

Единственный, знающий природу, не для того ли только будет знать ее, чтобы быть жалким? Единственный, знающий ее, будет ли только один несчастным?

Не следует человеку совсем ничего не видеть, но следует также видеть ему столько, чтобы у него было основание предположить, что он обладает истиною вполне. Но видеть ему нужно лишь настолько, чтобы увериться в утрате этой истины; ибо для познания утраченного нужно и видеть и не видеть; и таково именно состояние, в котором находится природа.

Дело истинной религии указать человеку и его величие, и его ничтожество, научить его уважать и презирать себя, любить и ненавидеть.

Я замечаю, что христианская религия основана на предшествовавшей ей религии, как оно и есть на самом деле.

Я не говорю здесь о чудесах Моисея, Иисуса Христа и апостолов, потому что сначала они не представляются убедительными, но хочу лишь выставить здесь все те неоспоримые основания этой христианской религии, которые не могут быть заподозрены кем бы то ни было.

X.

Религия столь великая вещь, что становится вполне справедливым, когда ее лишаются те, которые не дают себе труда искать ее, если она не ясна. На что же жалуются, когда она может быть найдена, если поискать ее?

Гордость уравновешивает и перевешивает все немощи и недостатки. Это — чудовище и яркое свидетельство ослепления человека. Вот он пал со своего места и с беспокойством ищет его.

Вследствие повреждения мира грехом надлежит всем находящимся в этом состоянии знать его, безразлично, уживаются ли они с ним или им тяготятся. Но несправедливо всем видеть искупление.

Когда говорят, что Иисус Христос умер не за всех, то злоупотребляют известным пороком людей, готовых тотчас придраться к этому исключению. Это значит помогать отчаянию, вместо того, чтобы отвлекать от него и оживлять надежду.

XI.

Нечестивцы, слепо предающиеся своим страстям, не зная Бога и не трудясь искать Его, подтверждают сами собою то оспариваемое ими основание веры, что природа людей находится в поврежденном состоянии. Иудеи, такие упорные противники христианской религии, подтверждают собою другое основание этой ненавистной им религии — что Иисус Христос есть истинный Мессия, пришедший искупить людей, вывести из состояния растления и беспомощности, в котором они находились. Подтверждают они это столько же своим настоящим положением, предсказанным в пророчествах, сколько этими самыми пророчествами, ими же хранимыми, как непререкаемые свидетельства, по которым можно узнать Мессию. (Таким образом доказательства поврежденности человечества и искупления его Иисусом Христом, т. е. двух основных истин, утверждаемых христианством, выводятся из существования нечестивых, живущих в полном равнодушии к религии, и иудеев, находящихся в непримиримой вражде с нею).

XII.

Достоинство человека заключалось в его невинности, в господстве над тварями и пользовании ими; теперь же оно состоит в отрешении себя от тварей и покорности им. (То есть, в покорном перенесении зол, сопряженных со здешнею жизнью. — прим. перев.)

XIII.

(Есть люди, заблуждение которых тем опаснее, что принцип своего заблуждения они выводят из какой-либо истины. Ошибка их не в следовании ложному взгляду, а в следовании одной истине при исключении другой).

Есть много истин и веры и нравственности, по-видимому, противоречащих друг другу, но, тем не менее, существующих одновременно в замечательном согласии.

Источник всех ересей есть исключение каких-либо из этих истин; а источник всех возражений, делаемых нам еретиками, есть неведение каких-либо из этих истин.

Обыкновенно бывает так, что, не будучи в состоянии заметить взаимное отношение двух противоположных истин, они принимают одну и исключают другую.

1-й пример: Иисус Христос есть Бог и человек. Ариане, не умея связать этих двух, по их мнению, несовместимых понятий, говорят, что Он человек: в этом смысле они православны. Но они отрицают Его божественность: в этом они еретики. Они утверждают, что мы отрицаем Его человеческую природу: в этом их неведение.

2-й пример, по поводу св. Тайн.

Мы веруем, что, так как существо хлеба изменяется и пресуществляется в существо тела Господа нашего Иисуса Христа, то Он действительно присутствует в нем. Вот одна истина. Другая истина та, что это таинство есть также один из символов креста и славы, и воспоминание того и другого.

Так вселенская вера соединяет эти две, по-видимому, противоположные истины.

Ересь нашего времени, не понимая, что это таинство заключает вместе и присутствие Иисуса Христа, и символ этого присутствия, — что это жертва и в тоже время воспоминание жертвы, думает, что нельзя принять одну из этих истин, не исключив другую.

По этой причине они придерживаются того только мнения, что это таинство имеет лишь значение символа, и в этом нет ереси. Они думают, что мы исключаем эту истину, оттого и делают нам столько упреков, ссылаясь на отцов Церкви, ясно на то указывающих. Наконец, они отрицают реальное присутствие Иисуса Христа в таинстве, и в этом их ересь.

Потому-то самое простое средство помешать возникновению ересей — поучать всем истинам, и самое верное средство опровергать их — объяснять все истины.

Благодать будет всегда в мире, как и природа; она, так сказать, естественна. Поэтому всегда будут и пелагиане, и правоверные, и всегда будет борьба; потому что первое рождение производит одних, а благодать второго рождения производит других.

Одною из мук осужденных будет сознание, что они осуждены своим собственным разумом, которым думали осудить христианскую религию.

XIV.

Между жизнью обыкновенных и святых людей общее то, что те и другие стремятся к блаженству; разница только в предмете блаженства. Те и другие называют своими врагами препятствующих им в достижении цели.

О том, что хорошо и что дурно, нужно судит согласно с волею Бога, который не может быть несправедливым или заблуждаться, а не с нашей собственной, всегда слепой и злой, волей.

XV.

Когда св. Петр и апостолы (Деян. 15) рассуждали об уничтожении обряда обрезания, при чем возникал вопрос о действии против закона, они не справлялись с пророками, а просто руководствовались излиянием Духа Святого на необрезанных. Они гораздо вернее судят, что, стало быть, Бог принимает тех, которых Он исполняет Своего Духа, что дело не в соблюдении закона; они знали, что целью закона был лишь Дух Святый и поэтому, если получали Его необрезанные, то обрезание не обязательно.

XVI.

Двух законов достаточнее для упорядочения всего христианского государства, чем всех законов политических: (любви к Богу и ближнему) (Мк. 12:28 и сл.).

Религия соответствует всякого рода умам. Простые люди, каковых большинство, довольствуются ее настоящим состоянием и устройством; и эта религия такова, что одним своим существованием доказывает свою истинность. Другие восходят до апостолов, а самые ученые и до начала мира. Ангелы видят ее еще лучше и дальше.

Очень счастливы те, которым Бог вложил религию в сердце; убеждать их нет надобности. Людям же, лишенным веры, мы можем внушать ее только путем рассудочным, в ожидании, что Сам Бог запечатлеет ею сердца их, без чего вера для спасения бесполезна.

Бог, чтобы оставить за Собою одним право просвещать нас и чтобы сделать нам недоступным понимание нашего собственного существа, скрыл от нас завязку тайны так высоко, или, вернее, так глубоко, что мы не в состоянии достигнуть ее, и не работой своего ума, а только покорностью его, можем мы действительно познать самих себя.

XVII.

Нечестивцы, признающие только разум своим руководителем, должны быть необыкновенно сильны умом. Что же мы от них слышим? Не видим ли мы, говорят они, что живут и умирают животные, как и люди, турки, как и христиане? У турок есть свои обряды, свои пророки, свои учителя, свои святые, свои подвижники, как и у нас и т. п. А разве это противоречит Писанию? Разве оно не говорит всего этого? Если вы совсем не заботитесь о познании истины, ее достаточно с вас, чтобы оставаться в покое. Но если вы всем сердцем хотите познать истину, то ее недостаточно, и вам нужно узнать подробности. Может быть, этого довольно было бы для суетного вопроса философии; но здесь — где идет дело обо всем… Впрочем, после легкого размышления в таком роде идут развлечься и т. д.

Страшно становится видеть, как постоянно утекает все наше достояние (и как возможно так привязываться к нему, чтобы не искать чего-либо прочного).

Образ жизни на свете должен находиться в зависимости от следующих различных предположений: 1-е, можно ли всегда оставаться на свете; 2-ое, верно ли, что уже недолго остается прожить на нем, и не верно ли, что пробудешь на нем еще только один час. Последнее предположение — наше.

XVIII.

По вероятностям судя, вам следует заняться отысканием истины. Ибо вы погибли, если умрете, не поклонившись истинному Началу. Ио, скажете вы, если бы Он хотел, чтобы я поклонялся Ему, Он бы дал мне возможность узнать Свою волю. Он так и сделал, но вы пренебрегли узнать ее. Поищите, по крайней мере — это стоит труда.

Атеисты должны бы высказывать вполне ясные, очевидные вещи. А что доказывают они, как не потерю здравого рассудка, утверждая, будто смертность души вполне очевидна? Я понимаю нежелание углубляться в мнения Коперника, но смертность или бессмертие души — вопрос всей жизни.

XIX.

Пророчества, даже самые чудеса и другие доказательства нашей религии не таковы, чтобы можно было назвать, их, абсолютно убедительными; но в то же время нельзя сказать, что нет смысла верить им. Таким образом, в них есть одновременно и очевидность, и темнота — в просвещение одних и помрачение других. Но эта очевидность такова, что она превосходит или, по крайней мере, равняется очевидности противоположного: так что не рассудок может решить ей не следовать, а разве только чувственность и ожесточенность сердца. Таким образом, в доказательствах нашей религии достаточно очевидности для осуждения и недостаточно для убеждения; из этого явствует, что в признающих ее действует любовь, а не разум, а в отвращающихся от нее действует тоже не разум, а чувственность.

Не понимаю, как можно оставаться равнодушным и не принимать религии, которая в совершенстве ведает то, что познается более и более по мере приобретаемого света.

XX.

Два рода людей признают одного Бога: имеющие кроткое сердце и любящие самоунижение, на какой бы высокой или низкой ступени умственного развития они ни стояли; или имеющие достаточно ума, чтобы видеть истину, несмотря на все свое сопротивление ей. Мудрецы из язычников, утверждавшие, что есть только один Бог, подвергались преследованию, иудеи презирались, а христиане и того более.

XXI.

Что можно сказать против воскресения или против зачатия Пресвятой Девы? Разве труднее воссоздать человека, чем сотворить его?

XXII.

Существует большая разница между спокойствием и уверенностью совести. Спокойствие приобретается только искренним стремлением к истине, и только истина сообщает уверенность.

Есть две одинаково неизменные истины веры: одна — что человек, в состоянии первобытного блаженства, или в состоянии благодати, возвышен над всею природою, уподобляется Богу и становится способным к общению с Ним; другая — что, в состоянии повреждения и греха, он лишился своего прежнего состояния и приравнялся животным. Оба эти положения одинаково тверды и верны. Писание ясно возвещает нам их в некоторых местах: Радость моя с сынами человеческими (Прит. 8:31). Изолью духа Моего на всякую плоть (Иоил. 2:28). Вы — боги и т. д. (Псал. 81:6); в других оно говорит: Всякая плоть трава (Ис. 40:6). Но человек в чести не пребудет; он уподобится животным, которые погибают (Пс. 48:13). Сказал я в сердце Своем о сынах человеческих, чтоб испытал их Бог и чтобы они видели, что они сами по себе животные (Еккл. 3:18).

XXIII.

Примеры славной смерти лакедемонян мало нас трогают, ибо, что можем мы извлечь из того? Смерть же мучеников нас трогает, потому что это наши члены. У нас есть общая связь с ними: их решительность может повлиять на нашу не только своим примером, но тем что, может быть, ею заслужена наша решительность. Ничего такого нет для нас в примерах язычников; общего с ними мы ничего не имеем. Ведь не обогащает же нас богатство чужого, как богатство отца или мужа.

XXIV.

Предсказано, что избранные не будут сознавать своих добродетелей, а осужденные своих грехов: Господи, скажут те и другие, когда мы видели Тебя алчущим? и т. д. (Мф. 25:37, 44).

Иисус Христос не желал совсем, чтобы о Нем свидетельствовали демоны или к тому не призванные люди: свидетелями Своими Он называл Бога и Иоанна Крестителя.

XXV.

Сравнению прошедших событий в Церкви с видимым в ней теперь мешает то обстоятельство, что обыкновенно смотрят на св. Афанасия и других, как на увенчанных ореолом славы. Теперь, когда время осветило вещи, это так и представляется. Но во времена гонений этот великий святой был человек, по имени Афанасий, подобно прочим. Илия был человек, подобный нам, говорит св. апостол Иаков (Иак. 5:17) и, стало быть, столь же доступный страстям, как и мы. Этими словами апостол хочет отнять у христиан то неверное мнение, которое заставляет нас отвергать примеры святых, как несоответствующие нашему состоянию: то были святые, говорим мы, а не такие, как мы.

XXVI.

Иные люди имеют презрение к религии; они ненавидят ее и боятся, что она истинна. Чтобы исцелить это зло, нужно начать с указания, что религия совсем не противоречит разуму; затем, что она достойна уважения, и — внушать это уважение; что она заслуживает любви, и внушать желание найти ее истинной, а потом — показать, что она действительно истинна, достойна уважения, потому что вполне познала человека, и достойна любви, как обещающая истинное благо.

Одно слово Давида или Моисея, как, например, что Бог обрежет сердца (Втор. 30:6), позволяет нам судить об их духе. Если бы все остальные речи их были двусмысленны, если бы нельзя было с уверенностью сказать, слова ли это философов или христиан, то одно подобное слово определяет все остальные, как одно слово Эпиктета решает противоположно смысл всего остального. Только до этого слова продолжается обоюдоострие, но не далее.

(Не ужасно, если бы была ошибка в признании христианской религии истинною; но какое несчастие ошибиться, считая ее ложной!)

XXVII.

Условия, самые удобные для жизни светской, самые неудобные для жизни в Боге; и, наоборот, по мнению света, нет ничего труднее религиозной жизни, а по Божьему, ничего нет легче этого. Всего легче, в мирском смысле, занимать высокий пост и обладать богатством; нет ничего труднее, как жить в таких условиях, по Божьи, не привязываясь и не услаждаясь ими.

XXVIII.

Ветхий Завет заключал в себе прообразы будущего радования, Новый же Завет содержит средства к его достижению. Прообразы были о радости, средства же в покаянии; пасхальный агнец вкушался с горькими травами (Исх. 12:8) (в знак того, что радость обретается только горечью).

XXIX.

Слово Галилея, как бы случайно произнесенное толпою иудеев, обвинявших Иисуса Христа перед Пилатом (Лк. 23:5), подало последнему повод послать Иисуса Христа к Ироду, в чем исполнилась тайна, что Ему надлежало быть судимым и иудеями и язычниками. Простая, по-видимому, случайность была причиною исполнения тайны.

XXX.

Одно лицо сказало мне однажды, что чувствовало большую радость и уверенность, идя от исповеди; другое — что оно оставалось в страхе. По этому поводу я подумал, что из двух этих людей вышел бы один хороший человек, и что в каждом из них недоставало того, что чувствовал другой.

XXXI.

Приятно быть на корабле, выдерживающем бурю, когда уверен, что он никогда не погибнет. Преследования, обращенные против Церкви, походят на стихии, обуревающие такой не гибнущий корабль.

Историю Церкви следует собственно назвать Историей истины.

XXXII.

Так как грехи наши имеют два источника, гордость и леность, то Бог открыл нам в Себе два свойства для их исцеления: Свое милосердие и Свое правосудие. Свойство правосудия смирять гордость, как бы ни святы были дела человека: и не вниди в суд (Пс. 142:2); милосердию же свойственно побеждать леность, внушая добрые дела, как сказано: Благость Божия ведет тебя к покаянию (Рим. 2:4); Покаемся, может быть, Бог умилосердится (Иона 3:9). Таким образом, милосердие Божие далеко не оправдывает нерадения, напротив, последнее всего более противоречит этому свойству Божию, и вместо того, чтобы говорить: если бы в Боге совсем не было милосердия, нужно было бы употреблять всевозможные усилия, чтобы жить добродетельно, следует сказать так: «так как Бог милосерд, то нужно всячески стараться о добродетели».

XXXIII.

Все, что в мире есть похоть плоти или похоть зрения, или гордость жизни, похоть плотская, и похоть очес, и гордость житейская (1Ин. 2:16). Несчастна земля проклятия, скорее опаляемая, чем орошаемая этими тремя огненными реками! Счастливы те, которые среди этих потоков не погружаются в них, не дают им увлекать себя, но крепко держатся — не стоя, а сидя в низкой и прочной ладье, из которой они никогда не поднимаются до рассвета; но, мирно отдохнув в ней, простирают руки к имеющему поднять их, поставить на ноги и укрепить на ступенях священного Иерусалима, где они уже безопасны от ударов и нападений гордости. До тех же пор они плачут не от сожаления о гибели преходящих вещей, увлекаемых потоками, но от воспоминания о своей дорогой отчизне, небесном, Иерусалиме, о котором непрестанно воздыхают в своем продолжительном из него изгнании!

XXXIV.

Чудо, говорят, укрепило бы мое верование. Говорят так, пока его не видят. Пределы, по-видимому, ограничивающие наш кругозор, если смотреть на них издалека, не ограничивают его более, когда мы к ним приблизимся, ибо отсюда открывается опять новый вид. Ничто не останавливает подвижности нашего ума. Говорят, что нет правила без исключения, как нет столь общей истины, которая бы не представляла с какой-нибудь стороны недостатка или неполноты. Достаточно не быть ей абсолютно всеобщей истиной, чтобы дать нам повод приложить исключение именно к настоящему случаю, и сказать: это не всегда верно; стало быть, есть случаи, где этого не бывает. Остается потом лишь показать, что данный случай принадлежит сюда же; и нужно иметь большую неудачу или быть очень неумелым, чтобы когда-нибудь не достигнуть этого.

XXXV.

Заповедь любви не есть заповедь символическая. Утверждать, будто Иисус Христос, пришедший снять символы и заменить их истиной, явился только ради установления символа любви и устранения существовавшей до Него действительности — это ужасно.

XXXVI.

Сколько, благодаря изобретению увеличительных стекол, открыто нами новых существ, неизвестных прежним философам! По поводу упоминаемого в св. Писании множества звезд со злорадством восклицали: их только тысяча двадцать две, мы это знаем!

XXXVII.

Человек так создан, что если постоянно говорить ему, что он глупец, то он верит этому, как и в том случае, если сам будет повторять себе это; ибо человек с самим собою ведет внутреннюю беседу, которой упорядочение весьма важно: худые сообщества развращают добрые нравы (1Кор. 15:ЗЗ). Нужно по возможности больше времени в молчании и беседовать только о Боге, который есть истина; и таким путем, наконец, сам убедишься в этом.

XXXVIII.

Какая разница между солдатом и монахом относительно послушания? Ведь тот и другой одинаково обязаны повиноваться старшим, и зависят от них, и выполняют одинаково трудные обязанности. Но солдат всегда надеется стать начальником, хотя никогда им не делается; несмотря на то, он не теряет надежды и всегда стремится к цели своих желаний. Монах в то же время дает обет вечного повиновения. Таким образом, они не различаются по своей всегдашней служебной подчиненности, зато отличаются тем, что один всегда надеется, а другой никогда.

XXXIX.

Наша воля никогда бы не удовлетворялась, если бы имела власть над всем, чего захочет; но удовлетворение получается и ту же минуту, стоит лишь отказаться от собственной воли. Имея ее, нельзя быть вполне довольным; без нее же можно быть только довольным.

Истинная и единственная добродетель заключается в самопрезрении, так как мы достойны презрения за свою чувственность, и — в отыскании истинно достойного предмета нашей любви. Но как мы не можем любить того, что вне нас, приходится любить существо, которое в нас, но которое не мы. А таково только Единое Существо. Царство Божие внутри нас (Лк. 17:21); всеобщее благо в нас самих, но не есть мы.

XL.

Суверен тот, кто возлагает свою надежду на обрядности, и горд, надменен, не желающий им подчиниться.

XLI.

Все религии и все секты руководились природным рассудком. Одни христиане принуждены брать руководства извне и согласоваться с правилами, которые Иисус Христос оставил нашим предкам для передачи нам. Есть люди, тяготящиеся этим принуждением. Они, подобно другим народам, хотят следовать своему воображению. Напрасно мы взываем к ним, как некогда пророки взывали к иудеям: Идите в среду Церкви узнайте законы, оставленные ей предками, и идите стезями их. Они же, подобно иудеям, отвечают: Мы не пойдем по ним; мы хотим следовать помыслам нашего сердца и быть подобно другим народам (См. 1 Цар. 8:20).

XLII.

Есть три средства уверовать: разум, привычка и вдохновение. Христианская религия, одна имеющая разум, не признает своими истинными чадами верующих без вдохновения; это не значит, что она исключает разум и привычку — совершенно напротив; но ум должен быть доступен доказательствам, укрепляться в них привычкою; смирением и покорностью открыть себя для вдохновения, которые только и могут иметь истинное и спасательное влияние: Да не упразднится крест Христов (1 Кор. 1:17).

XLIII.

Никогда зло не совершается полнее и радостнее, как вследствие ложного вывода совести.

XLIV.

Иудеи, призванные к покорению народов и царей, сделались рабами греха, а христиане, коих призвание — подчиняться и служить, делаются свободными сынами (См. Рим. 6:20; 8:14, 15 и сл.).

XLV.

Можно ли назвать мужеством, если человек при последнем издыхании вздумает противиться всемогущему и вечному Богу?

XLVI.

Я охотно верю событиям, за которые свидетели их не убоялись пожертвовать жизнью.

XLVII.

Добрый страх происходит от веры, ложный — от сомнения. Добрый страх приводит к надежде, так как порождается верою, и присущ человеку, уповающему на Бога, в которого он верит; дурной же страх влечет за собой отчаяние, ибо это страх перед Богом неверующего в Него. Одни боятся не найти Бога, в которого веровали, другие боятся найти Бога, которого они отрицали.

XLVIII.

Все язычники говорили о зле Израиля, и пророк также, но израильтяне далеко не имели бы права сказать ему: Ты говоришь, как язычники, ибо над тем, что язычники говорят одинаково с ним, он возвышается в своей величайшей силе.

XLIX.

Бог не желает, чтобы мы веровали Ему без рассуждения и не налагает на нас никакой тирании, но Он и не думает также давать нам отчет во всем. Чтобы согласовать эти противоположности, Он, путем убедительных доказательств, желает ясно обнаружить нам свои божественные признаки, которые убедили бы нас в Его существовании, и показать нам свою силу в чудесах и иных неопровержимых знамениях; так чтобы мы, не колеблясь, верили вещам, Им нам указуемым, раз мы не найдем иной причины отрицать их, как только потому, что сами не можем знать, существуют они или нет.

L.

Есть только три разряда людей: одни, обретшие Бога и служащие Ему, другие не нашедшие Его, но стремящиеся к тому, третьи те, которые живут без Бога и не ищут Его. Первые рассудительны и счастливы, последние безумны и несчастны, средние несчастны, но разумны.

LI.

Люди часто» принимают свое воображение за ощущения своего сердца и, лишь подумав об обращении, уже считают себя обратившимися.

Разум действует медленно, руководствуется столькими соображениями я принципами, которые должны быть всегда в виду, что ежечасно утомляется и заблуждается, за неимением налицо всех этих принципов. Чувство же действует иначе; оно работает быстро и всегда готово к действию. Поэтому следует, чтобы верою было исполнено наше сердце, иначе она будет постоянно колебаться.

LII.

Если Бог существует, то следует любить только Его, а не преходящую тварь. Рассуждение нечестивых в книге Премудрости (См. Прем. 2:1-9) основано только на предположении, что Бога не существует. А если так, говорят они, то будем наслаждаться тварью: иного исхода быть не может. Но если бы они знали, что есть Бог, достойный любви, то пришли бы к совершенно противоположному заключению. А вот каково заключение мудрых: если есть Бог, то не будем наслаждаться тварью. Отсюда дурно все, что побуждает нас привязываться к твари, ибо мешает нам — или служить, Богу, если мы Его знаем, или искать Его, если мы Его не ведаем. А так как мы полны чувственности, то полны и зла, и, следовательно, можно презирать самих себя и все, что возбуждает в нас привязанность к чему-либо иному, кроме одного Бога.

LIII.

Когда мы хотим думать о Боге, не является ли многое, отвращающее нас от этого и уклоняющее наши мысли в совершенно другую сторону? Все это — зло, родившееся вместе с нами.

LIV.

Неправда, будто мы достойны любви других, и несправедливо нам желать этого. Если бы мы родились разумными или равнодушными, с познанием самих себя и других, мы бы совсем не имели этой склонности. Однако мы родимся с этою наклонностью, стало быть, родимся несправедливыми, ибо всецело преданы самим себе. Это противно всякому порядку, ибо истинный порядок требует стремления к всеобщему благу. Самолюбие служит началом всякого беспорядка в войне, в политическом устройстве, в хозяйстве, в отдельном человеческом теле и т. д. Следовательно, воля наша испорчена.

Если члены естественных я гражданских общин стремятся к благу целого, то общины в свою очередь должны стремиться к благу того, более общего целого, которого части они составляют.

Слеп не презирающий в себе чувства самолюбия и того инстинкта, который заставляет служить себе, как Богу. Кто не согласится, что нет ничего более противоречащего справедливости и истине? Ибо не верно, что мы заслуживаем любви, а не только несправедливо, но и невозможно достигнуть этого, так как все требуют того же самого. Стало быть, это очевидная несправедливость, в которой мы родились и от которой избавиться не можем, хотя и должны о том заботиться.

Однако ни одна религия (кроме христианской) не заметила ни этого греха, ни того, что мы родились в нем и должны бороться с ним, и ни одна не подумала дать человеку средства для этой борьбы.

LV.

В человеке происходит вечная внутренняя борьба между рассудком и страстями. Он мог бы наслаждаться некоторым миром, если бы у него был только рассудок без страстей… или одни страсти без рассудка. Но, раз в нем есть то и другое, он не может быть без борьбы, не имея возможности быть в мире с одним, не воюя в то же время с другим. Таким образом, человек всегда разъединен и в противоречии с самим собою.

Если неестественно слеп человек, живущий без всякого желания познать самого себя, то просто страшна слепота человека, живущего дурно и притом верующего в Бога.

LVI.

Несомненно, что душа или смертна, или бессмертна. То или другое определение имеет решающее значение на нравственность; тем не менее, философы устанавливали мораль независимо от этого.

Как бы красива ни была комедия в остальных частях, последний акт всегда бывает кровавым. Набросают земли на голову — и конец навеки!

LVII.

Бог, сотворив небо и землю, не сознающие счастья своего бытия, хотел создать существа, которые бы познали Его и составили одно тело чувствующих и сознательных членов. Наши члены совсем не сознают своей связи, удивительного между собою отношения, забот, прилагаемых природою, чтобы вложить в них силы, дать им рост и жизнь. Как бы они были счастливы, если б сознавали это и видели! Но, для этого им необходимо иметь сознание своего назначения и добрую волю, чтобы согласовать ее с волею всемирной души. Если бы, получив сознание, они удерживали получаемое ими питание только для себя самих, не передавая его другим членам, они оказались бы не только несправедливыми, но и жалкими, доказали бы этим не любовь, а ненависть к самим себе: ибо не только благополучие, но и долг их состоит в согласовании себя с волею и действиями целой души, которая любит их больше, чем они сами.

LVIII.

Быть членом значит жить и двигаться только в духе целого и для целого. Отделившийся член, не видящий более тела, к которому принадлежит, живет недолго и погибает.

Однако он думает, что составляет целое, и, не видя тела, от которого зависит, полагает, что зависит только от себя и сам составляет свое средоточие и свое целое. Но, не имея в себе жизненного начала, он лишь заблуждается и дивится непорочности своего существа, чувствуя, что сам не составляет целого, и, не видя в то же время, что он член каково-то целого. Наконец, когда ему удается познать себя, он как бы возвращается к себе домой и любит уже себя только как часть целого, сожалеет о своих прошлых заблуждениях.

По своей природе он не мог бы любить постороннюю вещь, как только ради самого себя, ради своей пользы, ибо все любит себя больше, чем остальное. Но, любя тело, член любит самого себя, ибо только в нем, им и для него существует: Cоединяющийся с Господом есть один дух с Господом (1Кор. 6:17).

Тело любит руку; и рука, если бы имела волю, должна была бы любить себя так, как любит ее душа: всякая любовь, к себе, большая такой любви, — несправедлива. Cоединяющийся с Господом есть один дух с Господом. Любят себя как члена Иисуса Христа. Любят Иисуса Христа как тело, коего часть составляют. Все едино, как едины лица св. Троицы.

Любить нужно только Бога, а презирать, только себя. Если бы нога никогда не знала, что принадлежит к телу и что есть тело, от которого она зависит; если бы она знала и любила только себя, а потом узнала, что принадлежит телу, от которого и зависит, как сожалела бы, как смущалась бы она своею прежнею жизнью, — что была бесполезна для тела, сообщавшего ей свою жизнь. Как жалко погибла бы она, если бы тело отвергло и отлучило ее, как она сама от него отлучалась. Как горячо молила бы она не отвергать ее! Как смиренно подчинялась бы воле, управляющей телом, даже до согласия быть отрезанной, если нужно! Да, иначе, она потеряла бы свое значение, как члена, ибо всякий член необходимо должен быть готов умереть ради тела — единственной цели всего.

Чтобы члены были счастливы, они должны иметь волю, согласную с волею тела.

Чувственность и сила суть источники всех наших чисто человеческих действий: чувственность вызывает действия произвольные, сила — невольные.

LIX.

Платоники, даже Эпиктет и его сектаторы, верят, что один Бог достоин любви и удивления; однако, и они желали, чтобы люди любили их и удивлялись им; и они, стало быть, не знают о растлении и немощности своей природы. Если они считают себя исполненными чувства любви и готовности поклониться Ему и в этом находят свое главное благо, то пусть их — в добрый час. Но если они чувствуют нерасположение к этому, склонны только к желанию быть самим в почете у людей и, вместо всякого совершенствования, не принуждая людей, будут стараться внушать им, что благо их в любви к ним, я назову такое совершенство ужасным. Как! они знали Бога и не пожелали, чтобы люди любили только Его, а не их самих почитали; захотели стать произвольным предметом людского счастья!

LX.

Правда, не легко вступать на путь благочестия. Но эта трудность происходит не от начинающего образоваться в нас благочестия, а от не оставляющего еще нас нечестия. Если бы наши чувства не противились покаянию, и наша греховность не противоречила чистоте Божией, то благочестивая жизнь не представляла бы никаких для нас трудностей. Мы страдаем лишь по силе сопротивления высшей благодати прирожденного нам порока. Сердце наше разрывается в этих противоположных усилиях. Но было бы несправедливо это насилие ставить в вину Богу, привлекающему нас, вместо того, чтобы приписать его миру, который нас удерживает. Это подобно ребенку, которого мать вырывает из рук хищников; он должен любить в испытываемой боли любовное и законное насилие матери, старающейся освободить его, и ненавидеть только грубое и тираническое насилие не право удерживающих его. Самая жестокая борьба, какую Бог мог бы послать людям в этой жизни, была бы тогда, если бы Он оставил их без этой борьбы, которую принес с Собою. Не мир пришел Я принести, но меч, говорит Он и чтобы указать эту борьбу: Огонь пришел Я низвесть на землю (Мф. 10:34; Лк. 12:49). До Него свет пользовался ложным миром.

LXI.

Бог смотрит только на внутреннего человека; Церковь судит только по внешности. Бог разрешает от греха, как только видит раскаяние в сердце; Церковь — когда видит раскаяние в делах. Бог создаст Церковь чистую внутренне; своею внутренней и вполне духовной чистотой она смутит внутреннее нечестие надменных мудрецов и фарисеев. Церковь создаст собрание людей, коих нравы настолько чисты с внешней стороны, что приведут в смущение нравы язычников. Если есть столь искусно замаскированные лицемеры, что Церковь не в состоянии открыть в них сердечную злобу их, то она терпит их, ибо если они еще и не приняты Богом, которого обмануть они не могут, то приняты людьми, коих они обманывают. Таким образом, она не обесчещивается их поведением, так как оно, по-видимому, свято.

Но вы хотите, чтобы Церковь не судила ни по внутреннему человеку, судить коего может только Бог, ни по внешнему, так как Бог взирает лишь на душу, и таким образом, отнимая у нее всякое право выбора, вы удерживаете в Церкви самых распутных людей, бесчестящих ее в такой степени, что ни еврейские синагоги, ни философские секты не потерпели бы их в своей среде как недостойных, а презирали бы как нечестивых.

LXII.

Закон не разрушил природы, а просветил ее: благодать не разрушила закона, но заставила его действовать.

Из самой истины делают себе кумир, потому что истина без любви не есть Бог: она — образ Его и не должна быть, подобно кумиру, любима и поклоняема; тем менее допустимо любить и поклоняться противному ей, т.е. лжи.

LXIII.

Все крупные увеселения опасны для христианской жизни; но между всеми развлечениями, изобретенными светом, нет ничего опаснее театральных представлений. Это такое натуральное и изящное изображение страстей, что порождает и возбуждает их и в нашем сердце, в особенности любовную страсть, и главным образом, когда изображают ее вполне целомудренною и честною. Ибо чем невиннее она представляется невинным душам, тем способнее она трогаться ею. Сила ее нравится нашему самолюбию, которое тотчас получает желание воспроизвести столь хорошо представленное на сцене; в то же время совесть убаюкивается честностью созерцаемых чувств, страх чистых душ пропадает; они начинают воображать, что не значит оскорблять чистоту, любя такою кажущеюся им мудрою любовью. И вот из театра выходят с сердцем, столь переполненным всевозможными красотами и прелестями любви, с душой и умом, так уверенными в ее невинности, что является полная готовность получать первые впечатления любви, или скорее — искать случая произвести их на чье-нибудь сердце, чтобы получить те же самые удовольствия и такие же жертвы, которые видели столь прекрасно изображенными в комедии.

LXIV.

Распущенность взглядов так нравится людям, что странным становится, как могут не нравиться их (иезуитов) мнения. Это потому, что они превзошли всякую меру. Мало того, есть много людей, видящих правду, но не могущих достичь ее. Зато мало таких, которые бы не знали, что чистота религии противоречит нашему растлению. Смешно сказать, будто вечная награда ожидает двуличные души.

LXV.

Я боюсь, не дурно ли я написал, что меня проклинают; но пример стольких благочестивых писаний заставляет меня верить противному. Хорошо писать больше не позволено, — так испорчена или невежественна инквизиция.

Лучше повиноваться Богу, чем людям. Я ничего не боюсь, ни на что не надеюсь; другое дело епископы. Пор-Рояль боится, да и не политично разлучать их: они перестанут бояться и сделаются более опасными.

Молчание самое сильное гонение. Никогда святые не умолкали. Конечно, для этого нужно призвание, но призвания этого не приходится ждать от решений совета: говорить заставляет необходимость.

Если мои Письма осуждены в Риме — я осуждаю в них то, что осуждено на Небе.

Инквизиция и Общество (иезуитов) — два бича истины.

LXVI.

Природа имеет совершенства, свидетельствующие, что она образ Божий, и имеет недостатки в доказательство того, что она не более как образ.

LXVII.

Люди столь необходимо безумны, что значило бы еще раз сойти с ума, чтобы не быть безумным.

LXVIII.

Рвение святых в искании и делании добра было бесполезно, если учение о пробабилизме считать верным.

LXIX.

Чтобы сделать из человека святого, необходима благодать; сомневающийся в том не имеет понятия ни о святости, ни о человеке.

LXX.

Желают спокойствия совести и ради этого хотят, чтобы папа был непогрешим в вопросах веры, а ученые доктора в своих нравах.

LXXI.

О том, что такое папа, нельзя судить по некоторым словам отцов, как говорили это греки на одном соборе (важное правило!), но по действиям Церкви и отцов, и по канонам.

LXXII.

Папа — первый. Кто другой известен всем? Кто другой признан всеми за имеющего власть управлять умом всего тела, * так как он держит втирающуюся всюду главную ветвь **.

LXXIII.

Еретично объяснять omnes всегда в смысле все и еретично не объяснять его иногда в смысле все. Bibite ex hoc omnes («Пейте от нее все» (Мф. 26:27)): гугеноты еретики, потому что переводят отпes словом «все». In quo omnes peccaverunt («В нем же все согрешили» (Рим. 5:12)): гугеноты еретики, потому что исключают детей верных. Необходимо, стало быть, следовать отцам и преданию, чтобы знать, когда и как объяснять omnes, ибо можно опасаться ереси и с той и с другой стороны.

LXXIV.

Малейшее движение влияет на всю природу: один камень производит изменение в целом море. Так и в благодати: малейшее действие влияет на все остальное. Стало быть, все важно.

LXXV.

Все люди от природы ненавидят друг друга. Пользовались, как умели, чувственностью для общественного блага. Но это лишь притворство, ложное подобие любви к ближнему, ибо, в сущности, это тоже ненависть. Это злое начало в человеке, figmentum malum, только прикрыто, а не устранено.

LXXVI.

Если хотят сказать, что человек слишком ничтожен, чтобы входить в общение с Богом, то нужно быть очень великим, чтобы иметь возможность судить о том.

LXXVII.

Если смотреть на Церковь как на единицу, то любой папа, глава ее, есть как бы все. Если считать ее за множественность, то папа не больше как часть ее. Множественность, не восходящая в единство, есть беспорядок; единство, не зависящее от множественности, есть тирания.

LXXVIII.

Бог не творит чудес в обыкновенном ходе Своей Церкви. Было бы странным чудом, если бы непогрешимость была в одном, но в множественности она была бы так же естественна, как тайное присутствие Божие в природе, как и во всех прочих творениях Его.

LXXIX.

Из того, что христианская религия не единственная на свете, далеко не следует, чтобы она не была истинною; напротив, это-то и заставляет верить в ее истинность.

LXXX.

Писание есть наука не ума, а сердца. Оно понятно только для чистых сердцем. Завеса, прикрывающая Писание для иудеев, имеет силу и в отношении христиан. Любовь не только главный предмет священных книг, но и дверь в них.

LXXXI.

Если бы все действия наши имели в виду только несомненное, тогда, пожалуй, ничего не следовало бы делать и в отношении религии, не имеющей в себе несомненности. Но чего только не предпринимается в целях, вполне проблематичных! Таковы морские путешествия, битвы. По-моему, совсем ничего не следовало бы делать, потому что уверенности нет ни в чем, и в религии больше несомненности, чем в надежде, что мы увидим завтрашний день; уверенности, что мы доживем до завтрашнего дня, не существует, зато очень возможно, что мы его не увидим. Нельзя того же сказать о религии. К вещам несомненным ее отнести нельзя. Но кто осмелится сказать, что ее, наверное, не существует? А обыкновенно считают, что поступают разумно, работая для завтрашнего дня и ради возможного.

LXXXII.

Изобретения людей из столетия в столетие идут вперед. Тоже можно сказать о добродетели и зле мира вообще.

LXXXIII.

Нужно иметь заднюю мысль и по ней судить обо всем, говоря при этом одинаково с народом.

LXXXIV.

Сила — царица мира, а не мнение; но мнением признается только то, что употребляет силу.

LXXXV.

Случай дает мысли, случай их отнимает; ни сохранять, ни приобретать искусством их нельзя.

LXXXVI.

Слушаются только уха, за неимением сердца.

LXXXVII.

Дети боятся намыленного ими лица, потому что они дети; но как сделать, чтобы столь слабое в детском возрасте укрепилось с годами? Меняют только слабость.

LXXXVIII.

Одинаково непостижимо как бытие Бога, так и Его небытие; — пребывание или отсутствие души в теле; — сотворен ли мир или не сотворен; — существует первородный грех или не существует.

LXXXIX.

Неверующие оказываются самыми легковерными. Они верят в чудеса Веспасиана, чтобы не верить чудесам Моисея. (О том, что Веспасиан, находясь в Александрии, исцелил будто бы своею слюной слепого и другого, разбитого параличем, рассказывает Тацит (Ист. IV, 81). См. также Светония и Флавия. — прим. пер.)

XC.

Вера есть дар Божий. Не думайте, что мы считаем ее даром рассудка. Другие религии не говорят, этого о своей вере; чтобы получать веру, которая все-таки не дается им, они не знают иного средства, кроме рассуждений.

Бог обратил чувственность иудеев на службу делу Иисуса Христа.

XCI.

Авраам ничего не просит для себя, но только для своих слуг (См. Быт. 14:24); так праведный ничем не пользуется в мире ради себя, но только ради страстей своих, над которыми господствует, говоря: пойди и приди (См. Мф. 8:9, слова сотника). Sub te erit appetites tuus («Да будут вожделения твои покорны тебе». Таковы, приблизительно, слова Бога к Каину. См. Быт. 4:7. — прим. пер.).

Страсти, таким образом, управляемые, делаются добродетелями. Необходимо только пользоваться страстями, как рабами, и, давая им пищу, препятствовать душе отведывать ее, потому что страсти, беря верх, делаются пороками и тогда дают свою пищу душе; душа же, питаясь ею, отравляется.

XCII.

Наша религия и мудра, и безумна. Мудра потому, что она самая сведущая и самая обоснованная путем чудес, пророчеств и т. д. Безумна потому, что совсем не этим всем руководствуется верующий. Хотя этого достаточно для осуждения неверующих, но не то заставляет верить верующих. Верить заставляет их крест: Да не упразднится крест Христов (1Кор. 1:17). Потому-то апостол Павел, пришедший в превосходстве слова и мудрости, говорит, что он пришел не в превосходстве слова и мудрости, ибо пришел проповедовать (1Кор. 1:21, 23). Приходящие же с целью убеждать, могут говорить, что пришли в мудрости и слове. (Выражение «в превосходстве слова и мудрости» заимствовано из 1Кор. 2:1. Вообще весь этот параграф основан на смысле 1-ой и 2-ой главы упомянутого Послания апостола Павла. — прим. пер.)

XCIII.

Fascinatio nugacitatis. Чтобы страсть не вредила, будем поступать так, как будто жить нам остается только одну неделю.

XCIV.

Из всего, что есть на земле, истинный христианин принимает участие только в огорчениях, а не в радостях; он любит своих ближних, но любовь свою не ограничивает этими пределами, а простирает ее на своих врагов и затем на врагов Бога.


Глава 22 из 23« Первая«212223