23. Звезда Ремфана

«Приносили ли вы Мне жертвы и хлебные дары в пустыне в течение сорока лет, дом Израилев? Вы носили скинию Молохову и звезду бога вашего Ремфана, изображения, которые вы сделали для себя» (Ам. 5:25—26). В этих словах пророк Амос напоминает израильтянам события из истории Исхода из Египта, когда их отдаленные предки поклонялись и носили скинию бога Мо-

158

лоха и когда Бог по этому поводу сделал народу грозное предупреждение: «И сказал Господь Моисею, говоря: скажи сие сынам Израилевым: кто из сынов Израилевых и из пришельцев, живущих между Израильтянами, даст из детей своих Молоху, тот да будет предан смерти: народ земли да побьет его камнями; и Я обращу лице Мое на человека того и истреблю его из народа его за то, что он дал из детей своих Молоху, чтоб осквернить святилище Мое и обесчестить святое имя Мое; и если народ земли не обратит очей своих на человека того, когда он даст из детей своих Молоху, и не умертвит его, то Я обращу лице Мое на человека того и на род его и истреблю его из народа его, и всех блудящих по следам его, чтобы блудно ходить вслед Молоха» (Лев. 20:1—5). И то поколение Израиля, которое вышло из Египта, легло костями в пустыне, ибо преступило Божий запрет. И вот теперь их потомки, современники Амоса, идут этим же путем, неся скинию Молоха. В древности в честь великих богов устраивались особые шествия, центром которых были особые носилки, на которых несли статую бога. Этим самым показывалось, что бог находится воочию среди народа. Но это шествие представляло собой не просто демонстрацию радующихся верующих, нет, это было страшное дьявольское шествие, каждый участник которого становился одержимым. Благодаря многочисленным археологическим находкам и древним летописям, описаниям путешественников тех лет мы можем практически в деталях воссоздать это страшное шествие одержимых людей, несущих Молоха. Чтобы лучше почувствовать дух того времени, мы хотим привести описание этого шествия, данное не сухим лаконичным языком археолога, а живым и образным языком французского писателя XIX века Гюстава Флобера, опиравшегося полностью на данные древних летописей и раскопок, сумевшего не просто воскресить события давно минувшей эпохи, но перенести нас, современных людей, в ту далекую эпоху. «В храме Молоха выбили кусок стены, чтобы извлечь медного идола, не касаясь пепла жертвенника. Затем, как только взошло солнце, служители храма двинули идола на Камонскую площадь. Идол передвигался, пятясь назад, скользя на валах; плечи его были выше стен; едва завидя его издали, карфагеняне быстро убежали, ибо нельзя безнаказанно созерцать Ваала иначе, чем в проявлении его гнева. По улицам распространился запах благовоний. Двери всех храмов раскрылись; в них появились скинии богов на колесницах или на носилках, которые несли жрецы. Большие султаны из перьев развевались по углам, лучи исходили из остро-

159Сайт А. А. Опарина

конечных кровель, заканчивавшихся хрустальными, серебряными или медными шарами. То были ханаанские Ваалы, двойники верховного Ваала; они возвращались к своему первоначалу, чтобы преклониться перед его силой и уничтожиться в его блеске. В шатре Мелькарта из тонкой пурпуровой ткани сокрыто было керосиновое пламя; на шатре Камона гиацинтового цвета высился фаллос из слоновой кости, окаймленный венцом из драгоценных камней; за занавесками Эшмуна, эфирно-голубого цвета, спал пифон, свернувшись в круг; боги Патэки, которых жрецы несли на руках, похожи были на больших спеленутых детей, — пятки их касались земли. Затем следовали все низшие формы божества: Ваал-Самен, бог небесных пространств; Ваал-Пеор, бог священных высот; Ваал-Зебуб, бог разврата, и все боги соседних стран и родственных племен: Ярбал ливийский, Адрамелек халдейский, Киюн сирийский; Деркето с лицом девственницы ползла на плавниках, а труп Таммуза везли на катафалке среди факелов и пучков срезанных волос. Для того чтобы подчинить властителей небесного свода Солнцу и чтобы влияние каждого из них не мешало его влиянию, жрецы несли на высоких шестах металлические звезды, окрашенные в разные цвета. Тут были представлены все светила, начиная с черного Неба, духа Меркурия, до отвратительного Рагаба, изображавшего созвездие Крокодила. Абаддиры — камни, падающие с луны, кружились в пращах из серебряных нитей; жрецы Цереры несли в корзинах маленькие хлебы, воспроизводившие женский половой орган; другие жрецы шли со своими фетишами, своими амулетами; появились забытые идолы; взяты были даже мистические эмблемы кораблей. Казалось, что Карфаген хотел весь сосредоточиться на мысли о смерти и разрушении. Перед каждым из шатров стоял человек, державший на голове широкий сосуд, в котором курился ладан. Носились облака дыма, и сквозь него можно было различить ткани, подвески и вышивки священных шатров. Облака двигались медленно вследствие своей огромной тяжести. Оси колесниц иногда зацеплялись за что-нибудь на улицах; благочестивые люди пользовались тогда случаем коснуться Ваалов своими одеждами и сохраняли их потом, как святыню. Медный идол продолжал шествовать к Камонской площади. Богатые, неся скипетры с изумрудными набалдашниками, двинулись из глубины Мегары, старейшины, с венцами на головах, собрались в Кинидзо, а управляющие казной, матросы и многочисленная толпа похоронных служителей, все со знаками своих должностей или эмблемами своего ремесла, направлялись к скиниям,

160

которые спускались с Акрополя, окруженные коллегиями жрецов. В честь Молоха они надели самые пышные свои драгоценности. Алмазы сверкали на их черных одеждах; но слишком широкие кольца падали с похудевших рук, и ничто не могло быть мрачнее, чем эти безмолвные люди, у которых серьги ударялись о бледные щеки, а золотые тиары сжимали лоб, судорожно морщинившийся от глубокого отчаяния. Наконец Ваал достиг самой середины площади. Его жрецы сделали ограду из решеток, чтобы отстранить толпу, и расположились вокруг него. Жрецы Камона в одеждах из рыжеватой шерсти выстроились перед своим храмом, под колоннами портика; жрецы Эшмуна в льняных одеждах, с ожерельями из голов кукуфы и в остроконечных тиарах, расположились на ступенях Акрополя; жрецы Мелькарта в фиолетовых туниках заняли западную сторону; жрецы абадди-ров, затянутые в повязки из фригийских тканей, стали на востоке; а с южной стороны вместе с кудесниками, покрытыми татуировкой, поместили крикунов в заплатанных одеждах, служителей Патэков и Иидонов, которые предсказывали будущее, держа во рту кость мертвеца. Жрецы Цереры в голубых одеждах остановились из предосторожности на улице Сатеб и тихим голосом напевали фесмофорий на мегарском наречии. Время от времени шли ряды совершенно голых людей; широко расставив руки, они держались за плечи друг друга. Они извлекали из глубины груди глухие хриплые звуки; их глаза, устремленные на колосса, сверкали в пыли, и они равномерно раскачивались все вместе, точно сотрясаясь от одного движения. Они были в таком неистовстве, что для восстановления порядка рабы, служители храмов, пуская в ход палки, заставили их лечь на землю ничком, лицом на медные решетки. Тем временем между ногами колосса зажгли костер из алоэ, кедра и лавров. Длинные крылья Молоха погружались в огонь; мази, которыми его натерли, текли по его медному телу, точно капли пота. Вдоль круглой плиты, на которую он упирался ногами, стоял недвижный ряд детей, закутанных в черные покрывала; несоразмерно длинные руки бога спускались к ним ладонями, точно собираясь схватить этот венец и унести его на небо. Богатые, старейшины, женщины — вся толпа теснилась за жрецами и на террасах домов. Большие раскрашенные звезды перестали кружиться; скинии стояли на земле; дым кадильниц поднимался отвесно, точно гигантские деревья, простирающие в синеву свои голубоватые ветви. Многие лишились чувств; другие точно окаменели в экстазе. Беспредельная тревога тяжело ложилась на грудь. Последние возгласы один за другим

161Сайт А. А. Опарина

затихли, и карфагенский народ задыхался, охваченный жаждой ужаса. Наконец верховный жрец Молоха провел левой рукой по лицам детей под покрывалами, вырывая у каждого прядь волос на лбу и бросая ее в огонь. Жрецы в красных плащах запели священный гимн:

— Слава тебе, Солнце! Царь двух поясов земли, творец, сам себя породивший, отец и мать, отец и сын, бог и богиня, богиня и бог!..

Голоса их потерялись в грохоте музыкальных инструментов, которые зазвучали все сразу, чтобы заглушить крики жертв. Восьмиструнные шеминиты, кинноры о десяти, небалы о двенадцати струнах скрипели, шипели, гремели. Огромные мехи, утыканные трубами, производили острое щелканье; непрерывно ударяемые тамбурины издавали быстрые глухие удары; и среди грома труб сальсалимы трещали, как крылья саранчи. Рабы, служители храмов, открыли длинными крючками семь отделений, расположенных одно над другим по всему телу Ваала. В самое верхнее положили муку; во второе — двух голубей; в третье — обезьяну; в четвертое — барана; в пятое — овцу. А так как для шестого не оказалось быка, то туда положили дубленую шкуру, взятую из храма. Седьмое отделение оставалось открытым. Прежде чем что-либо предпринять, нужно было испробовать, как действуют руки идола. Тонкие цепочки, начинавшиеся у пальцев, шли к плечам и спускались сзади; когда их тянули книзу, раскрытые руки Молоха поднимались до высоты локтей и, сходясь, прижимались к животу. Их несколько раз привели в движение короткими, прерывистыми толчками. Инструменты смолкли. Пламя бушевало. Жрецы Молоха ходили по широкой плите, всматриваясь в толпу. Нужна была жертва отдельного человека, совершенно добровольная, так как считалось, что она увлечет за собою других. Никто пока не являлся. Семь проходов от барьеров к колоссу оставались пустыми. Чтобы заразить толпу примером, жрецы вынули из-за поясов острые шила и стали наносить себе раны на лице. В ограду впустили обреченных, которые лежали в стороне, распростершись на земле. Им бросили связку страшных железных орудий, и каждый из них избрал себе пытку. Они вонзали себе вертела в грудь, рассекали щеки, надевали на головы терновые венцы; потом схватились за руки и, окружая детей, образовали второй большой круг, — он то сжимался, то расширялся. Они приближались к перилам, затем отступали, снова приближались и проделывали это вновь и вновь, маня к себе толпу головокружительным хороводом среди

162

крови и криков. Мало-помалу люди проникали в проходы и доходили до конца; они бросали в огонь жемчуга, золотые сосуды, чаши, факелы, все свои богатства; дары становились все более щедрыми и многочисленными. Наконец шатающийся человек с бледным, безобразно искаженным от ужаса лицом толкнул вперед ребенка; в руках колосса очутилась маленькая черная ноша; она исчезла в темном отверстии. Жрецы наклонились над краем большой плиты, и вновь раздалось пение, славящее радость смерти и воскресение в вечности. Жертвы поднимались медленно, и так как дым восходил высокими клубами, то казалось, будто они исчезали в облаке. Ни один не шевелился; все были связаны по рукам и по ногам; под темными покрывалами они ничего не видели, и их нельзя было узнать. Медные руки двигались все быстрее и быстрее безостановочным движением. Каждый раз, когда на них клали ребенка, жрецы Молоха простирали на жертву руки, чтобы взвалить на нее преступления народа, и громко кричали: «Это не люди, это быки!» Толпа кругом ревела: «Быки! Быки!» Благочестивые люди кричали: «Ешь, властитель!» А жрецы Прозерпины, подчиняясь из страха требованиям Карфагена, бормотали элевзинскую молитву:

— Пролей дождь! Роди!

Жертвы, едва очутившись у края отверстия, исчезали, как капля воды на раскаленном металле, и белый дым поднимался среди багрового пламени. Но голод божества не утолялся; оно требовало еще и еще. Чтобы дать ему больше, ему нагружали руки, стянув жертвы сверху толстой цепью, которая их держала. Верные служители Ваала хотели вначале считать число жертв, чтобы узнать, соответствует ли оно числу дней солнечного года; но так как жертвы все прибавлялись, то их уже нельзя было сосчитать среди головокружительного движения страшных рук. Длилось это бесконечно долго, до самого вечера. Потом внутренние стенки отверстий зарделись более темным блеском. Тогда стали различать горевшее мясо. Некоторым даже казалось, что они видят волосы, отдельные члены, даже все тело жертв. Наступал вечер; облака спустились над головой Ваала. Костер, переставший пылать, представлял собою пирамиду углей, доходивших до колен идола; весь красный, точно великан, залитый кровью, с откинутой назад головой, он как бы шатался, отяжелев от опьянения. По мере того как жрецы торопились, неистовство толпы возрастало; число жертв уменьшалось: одни кричали, чтобы их пощадили, другие — что нужно еще больше жертв. Казалось, что стены, покрытые людьми, должны рушить-

163Сайт А. А. Опарина

ся от криков ужаса и мистического сладострастия. К идолу пришли верующие, таща цеплявшихся за них детей; они били их, чтобы оттолкнуть и передать красным людям. Музыканты останавливались по временам от изнеможения, и тогда слышны были крики матерей и шипение жира, падавшего на угли. Опившиеся беленой ползали на четвереньках, кружились вокруг колосса и рычали, как тигры; Иидоны пророчествовали; обреченные с рассеченными губами пели гимны. Ограду снесли, потому что все хотели принять участие в жертвоприношении; отцы, чьи дети умерли задолго до того, кидали в огонь их изображения, игрушки, их сохранившиеся останки. Те, у кого были ножи, бросались на других, и началась резня. При помощи бронзовых веялок рабы, служители храма, собрали с края плиты упавший пепел и развеяли его по воздуху, чтобы жертвоприношение разнеслось над всем городом и достигло звездных пространств. Шум и яркий свет привлекли варваров к подножию стен; хватаясь, чтобы лучше видеть, за обломки стенобитной машины, они глядели, цепенея от ужаса»1. Другим божеством, пред которым поклонялись древние иудеи, был Ремфан, именуемый в Месопотамии Нинуртой и ассоциировавшийся с планетой Сатурн. Дело в том, что во многих религиях Востока символами богов выступали различные планеты и потому их атрибутами были звезды. Эта вера была, безусловно, очень тесно связана с астрологией. Таким образом, культы Молоха и Ремфана представляли собой смесь фактически открытого сатанизма, оккультизма и астрологии. При этом они одновременно формировали в людях фанатизм, суеверия и страх. Пройдут века, и люди, именующие себя именем Христа, вновь понесут носилки со статуями новых богов. «В церквях, которые не переставали богатеть за счет набожности своих прихожан, культовые церемонии становятся все более пышными; большие празднества — канонизация, перенесение мощей — превращаются в зрелищные мероприятия, длящиеся порой несколько дней, как, например, организованные в 1627 году францисканцами Мадрида в честь мучеников своего ордена: «От церкви Святого Франциска до церкви Святого Эгидия тянулась процессия, которая торжественно несла статуи мучеников, обернутые в золотые и серебряные материи с их знаками; затем шел прославленный отец святой Франциск в богатом одеянии; затем более четырехсот верующих францисканцев, обутых и босоногих, капуцины, и более пятисот членов третьего ордена

1 Флобер Г. Собрание сочинений. В 5 т. М.: Правда, 1956. Т. 2. С. 194—200. 164

братства с зажженными факелами в руках. Хоругвь нес герцог Медина де лас Торрес, которого окружали все гранды Испании и господа самого высокого ранга. Процессия прошествовала перед дворцом, откуда за ней наблюдали король и королева. Церковь Святого Эгидия была богато украшена. Лучшие проповедники двора произнесли восемь проповедей». Характер зрелища, придававшийся религиозной жизни, часто превращал религиозные мероприятия в народные праздники, в которых соединялись мирское и священное. Самым типичным примером этого был праздник Тела Господня, и даже Святая неделя, несмотря на ее характер скорбного поминовения, не избежала этого в полной мере, и проявление крайнего религиозного усердия уступало место светским развлечениям, даже амурным ухаживаниям. В течение всей недели не умолкали колокола, использование карет или портшезов запрещалось, и в знак покаяния и смирения знатные особы должны были ходить пешком, без оружия, без оруженосцев и лакеев. Но традиционное посещение церквей, открытых день и ночь, порой давало женщинам, обычно находившимся под строгим надзором, возможность для свидания, а мужчинам предоставляло случай легкой победы и короткого приключения — доходило даже до того, что в Мадриде королевское правительство вынуждено было приказать «алькальдам двора», ответственным за работу городской полиции, «следить за тем, чтобы храмам оказывалось должное почтение и уважение и поведение в них было благопристойным, не позволять мужчинам и женщинам разговаривать или совершать иные действия, противоречившие приличиям». Процессии, которые следовали одна за другой каждый день с Вербного воскресенья до Пасхи, представляли собой необычное зрелище: сначала следовала вереница представителей власти; за ними мужчины на спинах несли pasos, разноцветные скульптурные группы, изображавшие сцены страстей Христовых; многие из них — во всяком случае в таких крупных городах, как Вальядолид, Севилья, Валенсия, — представляли собой произведения искусства, выполненные в мастерских самых знаменитых скульпторов и художников; впечатляющий реализм лиц и поз — изображения окровавленного и умершего Христа, Пресвятая Дева в слезах, переживающая свою боль, — контрастировал с блеском убранства статуй; позади каждого paso шло братство, хранившее статую; они держали хоругви и кресты, окутанные черной траурной материей; каждый собрат нес зажженную свечу, колеблющийся свет которой обрисовывал длинные вереницы ночных процес-

165Сайт А. А. Опарина

сий, — и так со среды до Святой пятницы. Еще более волнующим было шествие кающихся грешников в просторных монашеских рясах с капюшонами, скрывавшими спину и плечи; участники процессии несли, едва не падая под их весом, тяжелые кресты или секли себя до крови. Бартелеми Жоли, всегда настроенный против испанских религиозных обычаев, не смог скрыть охватившего его волнения, увидев, как в Вальядолиде «через весь город проходит скорбная процессия кающихся… Они яростно секли себя и с такой скорбью двигались через ночную толпу, что даже самое суровое сердце не выдержало бы и растрогалось». Кроме этих «сообществ самоистязателей, — добавляет французский путешественник, — в Вальядолиде и по всей Испании можно увидеть и такие процессии, впереди которых идут пажи с факелами, но даже и эти знатные сеньоры не щадят себя, как и другие, и, полуживые, идут с окровавленными руками, некоторые из них несут кресты, превышающие их собственный вес; они были бы блаженны, если бы хитрый дьявол не смешал благочестие с тщеславием: присутствие пажей и лакеев выдавало их с головой». Последняя фраза тем более примечательна, что Бартелеми Жоли совершенно не подвергает сомнению искренность этих кающихся грешников, которые, желая остаться неузнанными, тем не менее хотят продемонстрировать, какие они знатные господа. Этот показной характер, придававшийся порой даже самым жестоким проявлениям покаяния, подчеркивался различными писателями той поры. «Я не сомневаюсь, — писал Франсиско Сантос, — что многие бичуют себя из любви к Богу; но я полагаю, что многие делают это из тщеславия». Были даже, по словам графини д’Ольнуа, кающиеся грешники, которые бичевали себя из любви к женщине: перед домом своей возлюбленной «они секут себя с поразительным терпением… Когда мимо проходит хорошенькая женщина, они особым манером так ударяют себя, что их кровь брызжет на нее. Это считается проявлением большого достоинства, и признательная дама вознаграждает его». Это утверждение можно было бы подвергнуть сомнению, если бы Лопе де Вега, Кеведо и другие не высмеивали в своих произведениях «кающихся грешников любви» (disciplina-ntes de amor). Даже если значение, придававшееся внешним проявлениям веры, ни в коей мере не исключало искренности, оно все же могло подменить духовное содержание соответствующей формой. По поводу роскошного убранства, в которое верующие облекали статуи, уместно вспомнить возражения святого Хуана де ла Круса, выступавшего против «мерзкого обычая одевать ста-

166

туи с роскошью и следуя светской моде» — обычая, низводившего благочестие до «искусства наряжать кукол, отдельные из которых становятся идолами, и в поклонении им находят удовлетворение». Но этот обычай так и не был изжит, а, напротив, получал все большее распространение, соединяясь с почитанием, в котором форма, движение и ритуал, вместо того чтобы выглядеть символами и знаками высшей реальности, приобретали искупительную ценность, в некотором смысле вынуждая божество понять, что оно «обязано» тем, кто потратился на него. Что больше всего поразило двух персонажей Сервантеса, Ринконете и Кор-тадильо, когда они вступили в контакт с воровским миром Севильи, так это «уверенность, что все они попадут на небеса, будучи ворами, убийцами и богохульниками, лишь бы у них не было недостатка набожности». Однако, по крайней мере, ритуал, пусть даже исполнявшийся формально, поддерживал контакт верующих с Церковью и ее служителями, которые должны были вести их по пути веры. Более опасной казалась — особенно в глазах инквизиции — другая крайность, а именно поиск прямого единения с Богом, без каких-либо земных посредников. Такая позиция представлялась следствием, даже оборотной стороной, мистической мысли в том виде, как она выражалась святым Хуаном де ла Крусом или святой Терезой. Святая Тереза в своей книге «Обители души» (Las Moradas) описала удивительно ясным и образным языком все этапы, через которые должна пройти душа, чтобы в экстазе соединиться с Богом, но в то же время она предостерегала своих сестер от крайностей и иллюзий, к которым могли привести эти поиски Бога, когда они не контролировались, как в ее случае, смирением и абсолютным подчинением предписаниям Церкви: «Я знала не одну женщину, причем весьма добродетельную, проведшую семь-восемь часов в состоянии, которое им показалось экстазом; малейшее духовное упражнение овладевало ими настолько, что они смирялись, убежденные, что ни в чем нельзя перечить Богу… Из-за этого они гибли или становилась идиотками, если их не исцеляли». Святой Хуан де ла Крус также указывал на опасность, сопряженную с верой для тех, кто принимал за божественное вдохновение создания их собственного воображения: «Я мог бы долго говорить о женщинах, которые делали себе ложные стигматы, раны, терновые венцы, изображения Христа на груди, поскольку в наше время это можно увидеть повсюду… Мудрые люди, разбирающиеся в духовной жизни, не обращали внимания на эти химеры, но люди из народа, по простоте душевной, думали, что это знак святости,

167Сайт А. А. Опарина —

и когда некая женщина четырежды притворялась, что падает в обморок, они прославляли ее святость, и с этих пор она могла быть уверена в том, что будет сыта и обеспечена всем, что ей необходимо…». Но в этой области развернулось настоящее соперничество, и некий иезуит писал в 1634 году одному из своих собратьев: «Количество людей со стигматами размножилось до того, что уже не рассматривается как слуга Бога тот, кто не покажет все Пять Ран…»1. Как видим, все те же страх, фанатизм и суеверия. Пройдут века, и люди, именующие себя именем Христа, понесут носилки уже не с просто идолами, а с полу-, если не полностью, фактически, обожествленными людьми. «Простой народ преклонил колени. Во главе флота, на первой, адмиральской, галере везли святое причастие, по обычаю того времени всегда сопровождавшее римских пап в их морских путешествиях. Обитый гобеленами из алого атласа, парчой и выкрашенным золотой краской сукном, корабль Клемента VII был украшен деревянной скульптурой в духе венецианской республики. Десять кардиналов и большое количество епископов и прелатов сопровождали наследника святого Петра. Торжественный въезд в город был обставлен небывалой роскошью. Папу несли на своих плечах самые дюжие из его приближенных. Он восседал в паланкине. Перед ним на белой лошади, ведомой под уздцы двумя конюхами в торжественных одеждах, везли святое причастие в величественной дароносице. Толпа, благоговейно встречавшая апостольские благословения папы, осыпала кортеж дождем цветов, священники пели псалмы, в воздухе был разлит аромат благовоний. Кардиналы, облаченные в пурпурные одеяния, парами следовали за папой. За ним под руку со своим дядей герцогом Албанским шла четырнадцатилетняя флорентийка, на ее бледном матового цвета лице горели черные глаза, излучавшие ум и кротость души. Любопытство окружающих достигло крайней степени: все горели желанием знать, какую же роль суждено этой девочке играть в будущем Франции. На следующий день Франциск 1 в сопровождении двора и иностранных послов с кротостью подлинно христианнейшего из королей лично нанес визит и отдал дань глубокого почтения святому отцу. Для короля и папы были приготовлены два дворца, разделенные улицей и связанные огромным переходным мостом, представлявшим со-

бой просторный зал, предназначенный для будущих встреч двух суверенов»1. Прошли века, но церемониал встречи и преклонения перед понтификом не изменился. «На общую аудиенцию папу вносят в собор Св. Павла в красном дамасском паланкине. При его появлении все встают и приветствуют его аплодисментами и радостными возгласами. Находящиеся в первом ряду протягивают четки и другие предметы для благословения. После того, как папа поднялся на кафедру и сел, все присутствующие тоже могут садиться. Папа обращается к присутствующим на итальянском и других языках, аудитория отзывается аплодисментами и восторженными возгласами. В момент благословения все находящиеся в соборе становятся на колени, папа благословляет их на латинском языке. В конце аудиенции папа встает с трона, все также встают, а затем опускаются на колени для последнего благословения. Папа, если ему позволяет время и состояние здоровья, обходит по очереди всех присутствующих на почетных местах. Он протягивает руку, а почетный гость, по команде сопровождающего папу священника, опускается на правое колено. Если гость придерживается другой веры, то ему необходимо слегка приклонить колено. Никто не может выйти из церкви раньше папы. Во время личной аудиенции гости также становятся на колени, склонив голову, когда входит папа. Глава церкви проходит перед рядом коленопреклоненных людей, обращается к каждому отдельно, затем протягивает руку, гость должен положить свою руку под его и поцеловать кольцо — символ церковной власти»2. Вместе с тем святой престол идет в ногу со временем, и если раньше во время иностранных визитов папа ехал в карете или его несли в паланкине, то сегодня для понтифика создают специальные виды автомобилей. «Крупнейший производитель автомобилей в Европе, немецкий концерн Volkswagen изготовит для Папы Римского Бенедикта XVI новый «па-памобиль». Новая машина будет использоваться понтификом во время визитов на родину — в Германию. В первый раз Папа станет пассажиром этой машины во время своей поездки в Кельн в августе текущего года для участия в праздновании Всемирного дня католической молодежи. По данным немецкого журнала Auto Motor und Sport, Volkswagen также бесплатно предоставит 100 своих автомобилей для организации этого фестиваля. Папа-

1 Дефурно М. Повседневная жизнь Испании Золотого века. М.: Молодая гвардия, Палимпсест, 2004. С. 151 — 155.

1 Энбер де Сент-Аман. Екатерина Медичи при дворе Франции. http://www.relga. rsu.ru/n22/liter22.htm.

2 Аудиенция у Папы Римского. htrp://www.sadovnik-7.narod.ru/pricel.htm.

168

169Сайт А. А. Опарина

мобиль, за основу которого будет взята популярная внедорожная модель «Туарег», будет белого цвета, с двумя дверьми, его задняя часть будет выполнена из бронированного стекла, сообщает «Благовест-инфо». Понятие «папамобиль» появилось при покойном Папе Иоанне Павле П. Традиционно Папы восседали на носилках, однако Кароль Войтыла предпочел автомобиль. В первые годы своего понтификата он ездил в обычной машине с открытым верхом, однако после покушения 1981 года, когда понтифик чуть было не погиб, для него был сконструирован папамобиль — машина со стеклянным пуленепробиваемым «колпаком». 6 мая стало известно, что автомобиль Volkswagen-Golf, некогда принадлежавший кардиналу Йозефу Ратцингеру, был продан за 189 000 евро. Серебристый Golf нынешнего Папы с пробегом в 75 000 км 1999 года выпуска приобрела на интернет-аукционе ebay.com американская компания, владеющая игорным бизнесом»1. Да, храмы Молоха разбиты, сгнили кости его жрецов, его имя известно лишь специалистам, но культ Молоха продолжает жить. Столетия за столетием целые народы продолжают нести его скинию, и на место павших людей сразу становятся новые и Молох продолжает свое страшное шествие, лишь меняя свои одежды. И так же, как в древности, его статуя пахнет дымом сжигаемых, только уже рукой отцов-инквизиторов. По-прежнему продолжает сиять и звезда бога Ремфана. При этом, конечно, не случайно буквально через несколько стихов после упоминания о созвездии Орион Амос говорит о звезде Ремфана. Да, для одних людей надежда кроется в Боге и они с благоговением устремляют к небу взор, смотря на величайшее Божье творение — созвездие Орион, для других же надеждой является созданная ими же звезда бога Ремфана. Для них она является компасом и маяком, по ней они пытаются узнать свою судьбу. Итак, чью скинию сегодня носим мы? Великую скинию Бога, находящегося на небе, или скинию бога Молоха? К какой звезде мы устремляем свой взор? К созвездию Орион, откуда однажды сойдет Небесный Город, или к звезде бога Ремфана?


Глава 25 из 31« Первая«242526»Последняя »