3. За стенами церкви

Милостивым взглядом Своим Бог видит тебя не таким, каким ты был в прошлом, не таким, какой ты сейчас, а таким, каким ты хочешь быть.

«Облако неизведанного»

В одной из своих притч Сёрен Кьеркегор рассказывает, как стая домашних гусей посещала церковь. Каждую неделю они приходили в церковь и слушали речь пастора о том, как чудесно летать. «Зачем просто ходить по земле? Вы можете улететь отсюда!» — увещевал он их. «Мы можем подняться в воздух, мы можем парить, можем улететь в теплые страны. Мы способны летать!». Прослушав проповедь, гуси дружно крякали «аминь», бросались толпой к двери и ковыляли по домам, чтобы заняться своими делами. А ведь им стоило только взмахнуть крыльями и…

Честно говоря, многие церкви даже близко не подходят к выполнению тех обетовании, которые даны нам в образах церкви. Они похожи на закрытые клубы, организованные только для своих членов. Но новозаветная модель церкви иная: она существует большей частью для блага людей посторонних. Что мешает нам стать такой церковью, какую задумал Бог?

Я не раз видел одну и ту же схему: церковь создается, чтобы служить высоким идеалам, разворачивает бурную деятельность, потом постепенно теряет свое видение, успокаивается, забывает о своих идеалах. Когда я смотрел на церковь со стороны, у меня возникало много претензий к ней. Но стоило мне стать ее членом, как я понимал: поддерживать церковь в том виде, который описан в Новом Завете, очень трудно. Когда я стал одной из причин церковных неудач, то и относиться к этим неудачам начал более сочувственно. Церковь «доводит нас до святости», как сказал Ричард Pop, который сначала показал нам сияющий идеал, а потом предложил стать частью более серой реальности.

Я испытал на себе, как сильно снижается планка, когда сам начинаешь заниматься служением. Сначала испытываешь прилив энергии, потом накатывает волна усталости и разочарования, и возникает искушение сдаться. Служение невозможно без стрессовых ситуаций и самопожертвования, а это выматывает даже самых преданных делу служителей. Конечно, отдавать блаженнее, чем брать, но как же при этом устаешь!

Каждый из нас призван к служению. Если же мы не понимаем всех связанных с этим трудностей — священники ведь тоже находятся в «группе риска», — то церковь неизменно начнет отступать: постепенно главной ее целью станет служение самой себе, а не миру. Если такое произойдет, то мы перестанем отличаться от всяких мирских организаций. Уникальное призвание церкви канет в небытие.

Я наблюдал за христианскими служителями, размышлял о собственной жизни и понял, как важно найти золотую середину между сверхчувствительностью и черствостью. Некоторые христианские служители так близко к сердцу принимают проблемы других людей, что чужая боль ломает их. Иные же развивают в себе определенную духовную черствость, и при этом служение становится всего лишь работой, рядом трудных поручений, за выполнение которых они получают награды. Ни тот ни другой служитель не смогут долго трудиться в церкви. Я очень хорошо осознал это, когда наблюдал за Телом Христовым и за своим собственным телом — особенно своей левой ногой.

Разросшаяся косточка

У меня есть дефект — разросшаяся косточка на большом пальце ноги. В основном у людей большие пальцы ног расположены параллельно остальным или наклонены к остальным пальцам под углом в пятнадцать градусов. У меня на левой ноге (на правой уже сделали операцию) большой палец располагается под совершенно неприличным сорокапятиградусным углом, сдавливая остальные пальцы. По мере деформации сустава этот палец просто-напросто ляжет поверх следующего за ним и мне снова придется соглашаться на операцию.

Чем сильнее искривлялся палец, тем больше становилась шишка на правой стороне ступни. Шишка болезненна, из-за нее трудно покупать обувь: производители обуви не делают ботинки со специальными выступами для шишек. В результате мне приходится покупать обувь на размер больше, чтобы шишка могла сама придать нужную форму левому ботинку. Мороки с этим очень много.

Я бегаю трусцой уже более двадцати лет и очень хорошо изучил, как проходит процесс адаптации моих ног к новой паре ботинок. Я надеваю новые ботинки и бегу. Левая ступня ощущает, что ей не хватает опоры для большого пальца — он расположен под углом к подошве ботинка, — и вот этот палец сам создает себе необходимую точку опоры. При этом я неизменно натираю ногу, возникает наполненный жидкостью волдырь, из-за боли трудно бегать. Но я не сдаюсь. Постепенно на ноге образуется более твердое уплотнение, состоящее из нескольких слоев затвердевшего креатина, — твердая мозоль, которая продавливает себе выпуклость в ботинке. Некоторое время я бегаю с относительным комфортом.

Но в итоге мозоль так разрастается, что из-за нее создается дополнительное трение между ногой и ботинком, и под ней образуются болезненные кровоподтеки. Тогда я беру маникюрный набор и срезаю твердые слои мозоли, пока не дохожу до слоя розовой кожи. Затем весь процесс начинается снова.

Я ненавидел свою шишку, и ненависть возрастала по мере образования твердых слоев: я уже предчувствовал, что скоро придется их срезать и снова стать беззащитным перед болью. И вот однажды доктор Пол Брэнд, с которым мы написали три книги о человеческом теле, помог мне изменить отношение к собственному увечью. Он сказал мне:

— Как-то я и сам столкнулся с подобной проблемой. Будучи еще студентом-медиком, я лето проплавал на шхуне в Северном море. В первую неделю мне приходилось таскать тяжелые канаты, подушечки пальцев так стерлись, что начали кровоточить. Ночами я не мог заснуть от боли. К концу второй недели стали образовываться мозоли. Вскоре кончики пальцев затвердели. Больше этим летом боль меня не беспокоила — твердые мозоли защищали меня. Но когда два месяца спустя я вернулся в медицинскую школу, то, к своему ужасу, обнаружил, что потерял способность делать сложные операции. Из-за мозолей мои пальцы стали менее чувствительными — я с трудом ощущал инструмент в руке. Несколько недель меня преследовал страх, что я своими руками разрушил собственную карьеру хирурга. Но постепенно мозоли исчезли — такова была реакция на мой оседлый образ жизни. Прежняя чувствительность вернулась. Каждый раз тело находит способ приспособиться к меняющимся внешним условиям.

И я увидел: мое собственное тело тоже постоянно борется, стараясь найти золотую середину между сверхчувствительностью и бесчувственностью. Подобно пальцам Пола Бренда, моя нога теряет чувствительность к боли, когда на ней вырастает твердая мозоль. Некоторое время такая ситуация сохраняется — значит, нога приспособилась к моим пробежкам. Но через некоторое время мудрость организма берет верх. Нельзя допустить, чтобы нога вообще потеряла чувствительность. Чтобы помешать мне мучить собственную ногу, организм создает кровяные мозоли, из-за них я становлюсь сверхчувствительным к боли и вынужден менять свое поведение.

С тех самых пор я испытываю не ненависть, а благодарность при любых попытках моего тела заявить о себе. Я понимаю: иногда мои поступки требуют, чтобы тело реагировало как сверхчувствительное, иногда как бесчувственное. Не скажу, что мне нравится эта цепочка: волдырь, твердая мозоль, кровоподтек, срезание твердых слоев. Но теперь я, по крайней мере, понимаю, что за ней стоит, и ценю все усилия собственного организма, направленные на то, чтобы приспособиться к моему поведению.

И еще одна вещь произошла во время моего разговора с доктором Брендом: я понял, как происходит служение в Теле Христовом. Подобно «коже» тела, служители беззащитны перед стрессами. Порой служителю нужна чувствительность хирурга: чтобы залатать человеческую душу, нужна большая чувствительность, чем для ремонта человеческих тел. В другой раз служитель, уставший от нехватки сил и средств, множества неразрешимых проблем, просто-напросто не может выжить без твердой мозоли. Без преувеличения скажу — жизнь священнослужителя чаще всего напоминает жизнь моряка, который хватается натертыми руками за канаты, натягивая паруса при бушующем шторме.

Христианское служение — как моя нога, как пальцы доктора Бренда — это постоянные перепады от сверхчувствительности к бесчувственности.

Глотая слезы

Вначале моя мысль была предельно простой. Я стал добровольно работать в палатах, где лежали смертельно больные дети, ожоговые больные. Просто хотелось их немного подбодрить, вызвать улыбку на их лицах. Потом я решил, что буду приходить в клоунском наряде.

Кто-то подарил мне красный резиновый нос, который я тут же пустил в дело. Я стал накладывать простейший грим, у меня появились желтый, красный и зеленый клоунские костюмы и, наконец, пухлые, громадные туфли с зелеными кончиками, каблуками и белой серединой. Они достались мне от вышедшего на пенсию клоуна он считал, что его ботинки еще могут поработать.

Сначала было трудно. Очень трудно. В этих палатах на такое насмотришься… Никого не оставит равнодушным вид умирающего или изувеченного ребенка. В обществе нас не учат, как помогать страдающим. Мы никогда не говорим о страдании, пока оно не коснется нас.

Мы решили показать «Годзиллу» в палате для больных лейкемией. Я разрисовывал лица ребятишек, чтобы они походили на клоунов. Один паренек был совершенно лысым после химиотерапии. Я раскрасил его лицо, а другой мальчишка предложил: «Нарисуй ему что-нибудь и на голове». Лысому пареньку мысль понравилась. Когда я закончил работу, медсестра сказала: «На голове Билли можно фильм показать». Мы запустили кинопроектор — Билли выставил голову. Он был счастлив, а мы все радовались за Билли. Ребята притихли, смотрели фильм. Потом пришли доктора…

Детишки с обожженной кожей, выпавшими волосами — чем им помочь? Здесь нужно не прятаться от действительности детям больно, им страшно, они, скорее всего, умрут. Сердце разрывается при виде такого. Смотрите в лицо действительности, смотрите, что будет дальше, ищите, чем можно помочь.

Я стал ходить по палатам с попкорном. Если какой-нибудь ребенок плачет, я промакиваю его соленые слезы попкорном и отправляю попкорн в рот — себе или ребенку. Так мы сидим вместе и глотаем слезы. (Из книги «Чем помочь?» Рэма Дасса и Пола Гормана).

В служении сверхчувствительность — это когда чувствуешь чужую боль, когда глотаешь чужие слезы.

Я помню, как сидел и глотал слезы за столом в нашей чикагской квартире. Жена рассказывала мне о Джордже, с которым познакомилась в больнице, куда он попал с гангреной. У Джорджа не было дома, он спал, где придется, часто на улице. Однажды зимой он отморозил ноги. В Чикаго бывает холодно. Он перестал приходить в церковь на завтраки. Кто-то из стариков заметил его отсутствие, жена сделала несколько телефонных звонков и отыскала его.

Моя жена Джэнет — социальный работник. Она чувствует, что совершенно беспомощна перед наплывом бед: бездомные, преступность, отвратительная система бесплатного здравоохранения. Днем она старается сделать все, что от нее зависит, а вечером плачет. Несколько раз я слышал от нее слова: «Нужно уходить с этой работы. У меня ничего не получается. Смотри — сижу здесь и реву, а старик умер… Так же нельзя. Я не умею справляться с болью».

Я в таких случаях отвечаю: «Джэнет, ты единственный человек в мире, который плачет из-за смерти Пола. Ты думаешь, тот, кто не умеет плакать, будет лучше тебя служить старикам?»

Мы переехали в Колорадо, и жена стала работать капелланом в хосписе при православном приходе, там каждый месяц умирало человек по сорок пять. Почти каждый день Джэнет видела смерть. Мы глотали все больше слез.

Кому это нужно — глотать горькие слезы? Стоит ли сверхчувствительным людям намеренно обнажать себя для чужой боли? Я думаю, что стоит. Я считаю, что человек, который надевает красный резиновый нос, огромные клоунские туфли, чтобы принести радость больным лейкемией детям, который заедает попкорном слезы вместе с этими ребятишками, действительно помогает им. И мне кажется, что для бродяги с обмороженными ногами очень важно знать, что один человек — пусть один-единственный во всем мире — чувствует его боль, носит ее в своем сердце.

Генри Нувен написал небольшую книжечку с удивительным названием — «Раненый целитель». Он пишет об одиноких, брошенных людях, которых никто не любит. Он рассказывает о молодом священнике, которому нечего предложить ложащемуся на операционный стол старику, кроме своей доброты и заботы. «Ни один человек не выживет, если его никто не ждет, — пишет Нувен. — Каждый, кто возвращается из длительного, трудного путешествия, ищет взглядом того, кто бы ждал его на вокзале или в аэропорту. Каждый хочет рассказать о себе, о своей боли, о своей радости тому, кто оставался ждать его дома».

Порой мы, служители, можем сделать лишь одно для страдальцев — показать им, что их страдание, причин которого они не понимают, нам небезразлично.

Выросший на слезах

Но порой, несмотря на все наши усилия облегчить страдания, мы видим человеческую боль, которая полностью лишена видимого смысла. В такие моменты бесполезно глотать слезы. Я вспоминаю об одном больном. У него болезнь Альцгеймера. Его дочь ухаживает за ним, но каждый день сердце ее разрывается — перед ней лишь жалкая телесная оболочка того, кто раньше был ее отцом.

Мне на память приходят несколько умственно отсталых детишек. Такой ребенок может жить очень долго, но всю жизнь он проведет в кровати. Он никогда не научится говорить, не будет понимать происходящего, на всю жизнь останется предметом забот врачей и медсестер.

В чем смысл страданий таких взрослых и детей? Какой смысл глотать за них слезы? На этот вопрос мне помог ответить один врач из Восточной Германии. В те годы работа церкви там была строго ограничена. Ей разрешали заботиться лишь о самых «малоценных» и «бесполезных» членах общества.

«Какой смысл в их жизни? Есть ли он вообще?» — спрашивал себя педиатр Юрген Трогиш, посвятивший жизнь работе с умственно отсталыми детьми.

Долгое время Трогиш не находил ответа на эти вопросы. Он каждый день ходил на работу, выполнял свои обязанности, но ответа не было. Как-то он читал вводный курс для новых сотрудников медицинского центра. По истечении года занятий он попросил новых помощников заполнить вопросник, где был и такой вопрос: «Какие перемены произошли в вашей жизни с тех пор, как вы начали работать с калеками?». Он получил следующие ответы:

Впервые в жизни я почувствовал, что делаю важное дело.

Я чувствую, что теперь могу делать то, на что никогда не считал себя способным.

За этот год я заслужил расположение Сабины. Я впервые работал с умственно отсталым человеком, но теперь я больше не думаю о ней, как об умственно отсталой. Она человек.

Я стал более чувствительным к человеческому страданию, у меня появилось желание помогать.

Я задумался над тем, что же самое главное в действительной жизни.

Работа обрела для меня новый смысл. Я чувствую, что нужен другим.

Я научился терпению, научился радоваться даже незначительным улучшениям.

Наблюдая за умственно отсталыми, я лучше понял себя.

Я стал более терпимым. Мои мелкие проблемы не кажутся мне больше такими серьезными, я научился принимать себя со всеми своими недостатками. Но главное — я научился ценить маленькие жизненные удовольствия. Больше всего я благодарен Богу за то, что Он показал мне: любовью можно добиться большего, чем ненавистью и силой.

Доктор Трогиш прочел их ответы и понял ответ на собственный вопрос. Смысл страдания этих детишек — перемены в жизни тех, кто с ними работает, кто познаёт истины, которым не может научить ни одно учебное заведение мира. Где еще подростки и студенты могут получить такие неоценимые уроки жизни?

Доктор Трогиш занимался тем, что зачастую является побочным продуктом деятельности церкви, которому не придают особого значения. Мы сосредоточиваем свое внимание на целях служения. Нам важно приводить души ко Христу, латать браки, кормить бедных, посещать стариков, работать с подростками. Но я читаю Новый Завет и понимаю: Иисусу очень важно видеть, как служение влияет на жизнь самих служителей.

Когда вернулись с радостными рассказами о своих успехах семьдесят два ученика, Иисус порадовался с ними, но тут же сказал: «Но не радуйтесь, что духи покоряются вам, а радуйтесь тому, что имена ваши записаны в книгу жизни». Совершенно очевидно: то, что происходило в душах учеников, было Иисусу не менее дорого, чем их явные успехи в служении.

Глотать слезы полезно прежде всего тому, кто добровольно соглашается их глотать. Не менее полезно, чем тому, кто эти слезы проливает. Я интроверт, а потому мне всегда очень трудно предлагать себя в добровольные помощники в каком-либо деле. Мне приходится долго набираться храбрости, прежде чем отправиться готовить рождественский обед в ночлежке или пойти в больницу. Но каждый раз, когда я отваживаюсь на нечто подобное, я чувствую, что сам получаю от этого огромную пользу. Меня обогащает общение с людьми, трогают их истории, поражает их мужество. Я возвращаюсь к своему писательскому труду с новым чувством благодарности и решимости служить людям той малостью, какой я могу послужить им. Я на себе испытал пользу от глотания чужих слез.

Сила в слабости

Вот парадокс: когда церковь избегает служения, приносящего боль и трудности, она сама начинает страдать. Она останавливается в своем развитии, перестает возрастать в зрелости.

Во время Последней вечери Иисус показал нам модель служения церкви. Ученики говорили об организации, о необходимости избрать главных, создать церковную иерархию, работать профессионально. А Иисус тихо взял полотенце, таз с водой и стал мыть им ноги. «Я дал вам пример, чтобы и вы делали то же, что Я сделал вам», — сказал Он (Иоанна 13:15). Со временем я понял: этот дух служения — единственный признак церкви, исполняющей Божью волю.

Здания, имущество, солидные бизнесмены в церковном совете — все это облегчает работу церкви. Но главное — понять, что это за работа. Я буду искать такую церковь, в которой не боятся быть сверхчувствительными к боли. Мы будем отводить взгляд от бездомных, качать головой и идти дальше своей дорогой, а слуга скажет, что нельзя отворачиваться от боли, что бездомные несут на себе отпечаток Божьего образа. Мы обязаны служить им, как служил бы Иисус, как если бы они были Иисусом.

Размышляя о стиле служения Иисуса, Павел сказал: «Ибо в вас должны быть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе: Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба…» (Филиппийцам 2:5-7). Библейская схема служения предполагает, что путь к силе лежит через слабость.

Павел и сам трижды молил, чтобы Бог освободил его от жала в плоть. Мы можем лишь догадываться, что это было за жало и как он молился. Возможно, так: «Господи, подумай только, насколько больше я принес бы пользы без жала! Оно мешает мне служить Тебе. Я бы многое мог совершить, если бы Ты избавил меня от жала, вернул бы мне силу». Ответ на молитву Павла был отрицательным.

Почему Бог позволил Павлу страдать? Апостол сам отвечает на этот вопрос: «И чтобы я не превозносился чрезвычайностью откровений…». Так ответил Бог, «Сила моя совершается в немощи», — вторит ему апостол. Павел выстрадал правильный ответ: «И потому я гораздо охотнее буду хвалиться своими немощами, чтобы обитала во мне сила Христова. Посему я благодушествую в немощах, в обидах, в нуждах, в гонениях, в притеснениях за Христа: ибо, когда я немощен, тогда силен» (2 Коринфянам 12:7-10).

На собраниях «Анонимных Алкоголиков» я слышал душераздирающие истории о том, как люди учились жить со своими слабостями, «дойти до крайней границы собственного «я», как часто они говорят. Алкоголики рассказывают о мучительном процессе, который приходится проходить, прежде чем человек сознается в собственной слабости. Он видит, что лишен сил и может жить, только будучи зависимым от Высшей Силы — внешнего источника сил. Есть и более легкий путь постичь те же самые уроки — можно добровольцем участвовать в одном из церковных служений.

На примере собственной жены я увидел, как многое дает такое служение. Каждый день она отправляется на работу. Целые дни проводит среди людей, которые очень редко говорят ей «спасибо». Ей самой приходилось просить о повышении зарплаты, и ей было стыдно. Но я смело могу сказать: готовность открыться для чужой боли дала ей не меньше, чем ее подопечным. Со всей объективностью, которая очень трудно дается мужу, сообщаю, что она стала гораздо сильнее, обрела внутреннюю красоту. Она не получает особой награды за свой труд — награды в мирском понимании. Награда рождается в ее душе.

Служители получают возможность научиться состраданию, смирению, терпимости и другим качествам, которые никогда не ценились и не будут цениться в бизнесе. Нельзя забывать о тех наградах, которые дает нам Бог. Они дороги Господу, они дороже денег, которые можно заработать, занимаясь любой другой работой. Чаще всего Иисус в евангелиях повторяет, что мы обретаем свою жизнь, теряя ее. Что ж, лучше потерять жизнь, служа другим.

Сверхчувствительность к боли может быть даром, даром неожиданным. Слезы, от которых разрывается сердце, могут оказаться живой водой, помогающей душе стать угодной Богу.

Жесткая мозоль

Однажды я решил бежать в чикагском марафоне. К тому времени я уже пробегал от двадцати до двадцати пяти миль в неделю, но из спортивных журналов я узнал: чтобы подготовиться к марафону, эту дистанцию нужно увеличить вдвое. Я воспринял этот совет буквально — стал пробегать в два раза больше. Меня порадовало, что тело мое спокойно адаптировалось к увеличению нагрузки. Легкие выдерживали, сердце справлялось, мышцы сначала болели, но потом тоже приспособились. Все бы хорошо — если бы не моя косточка!

После нескольких недель нового режима кожа вокруг большого пальца левой ноги стала сверхчувствительной. Я с трудом ходил — куда уж там пробегать по десять миль! Мне пришлось на время прекратить тренировки, пока на ноге не образовалась — слой за слоем — твердая мозоль.

Нечто подобное происходит и со служителями. Сострадательные люди, призванные служить другим, могут неожиданно испытать на себе совершенно новый уровень стрессовой нагрузки: друг заболел СПИДом, супруга подала на развод, в церкви поползли слухи… И вот они вдруг чувствуют себя совершенно незащищенными. Раньше сверхчувствительность была их силой — теперь она превратилась в их врага. Кожа на моей ноге воспалилась в ответ на нагрузки, я стал почти калекой, пока не выросли новые слои кожи, не образовалась жесткая мозоль. То же происходит со служителями. Боль, которая раньше была источником духовного роста, вдруг обернулась угрозой. Если проглотить очень много слез, можно отравиться солью.

В 1970-х годах на экраны вышел фильм под названием «Воскресение», в котором рассказывалось, как после автомобильной катастрофы главная героиня чудесным образом обрела дар исцеления. Она в Бога не верит и не может объяснить, что с ней случилось. «Позвольте рассказать вам, что произошло, — говорит она собравшейся толпе страждущих. — Я вижу перед собой больного израненного человека. Не спрашивайте меня, как я это вижу, я как будто сама заболеваю, как бы становлюсь тем человеком… Я не знаю, откуда берется эта сила, но откуда-то она приходит».

Героиня отправляется в Калифорнийский институт психологии, где ее хотят обследовать ученые. Выкатывают больничную каталку, на которой лежит молодая женщина, больная церебральным параличом. Героиня подходит к искореженному телу женщины, останавливается, а потом забирается на кровать и ложится рядом с ней.

Проходят минуты — и вдруг целительницу начинает трясти. Лицо ее превращается в гримасу, ноги корежит внутрь, руки становятся жесткими клещами. Она буквально берет чужую болезнь на себя, вытаскивая ее из тела больной. Пациентка встает и идет. Ее конечности распрямились. Целительницу на кресле везут для обследования.

В фильме карьера целительницы оборвалась довольно быстро. Ей тяжело принимать на себя чужую боль. Это непосильная ноша. Она переезжает в маленький городок в пустыне Невада и работает там на автозаправке. Посетителей мало. Никто не знает о ее чудодейственной силе.

Как сделать, чтобы раненые целители не стали смертельно раненными целителями? Можем ли мы в жизни посвятить себя чужой боли, не повредив себе? Что делать, когда служителям нужны дополнительные защитные слои кожи?

Признаюсь: я не компетентен в подобных вопросах. Мне самому очень трудно заметить признаки усталости в себе. Я не могу с ней справиться без помощи жены и нескольких доверенных друзей. Но я женат на женщине, находящейся на переднем крае служения, а потому узнал несколько принципов, которые помогают увидеть симптомы разрыва мозоли на ранних этапах. Я представлю их в виде нескольких вопросов, ответив на которые, вы сможете определить, не подвергаетесь ли вы опасности.

1) Что меня больше волнует боль человека или сам человек? Кто-то дал такое определение медсестрам: «Тифозная Мэри, переодетая Белоснежкой. У нее комплекс — помогать другим. Она одержима борьбой с болью, потому что сама не любит боли. В результате от нее больше шуму, чем помощи».

Я научился различать один из ранних признаков душевной усталости: ощущение огромной личной ответственности, как если бы судьба церкви, общества, всей страны, да и всего мира лежала на плечах самоотверженного служителя.

Юджин Петерсон противопоставляет Августина и Пелагия — двух богословов IV века. Пелагий — человек городской, воспитанный, умеющий убеждать, всеобщий любимец. Августин в молодости гулял направо и налево, у него были очень странные отношения с матерью, много врагов. Тем не менее, Августин начал с Божьей благодати и был абсолютно прав. Пелагий начал с человеческих заслуг и оказался неправ. Августин страстно стремился к познанию Бога, Пелагий, не торопясь, старался угодить Богу. Августину отчаянно нужен был Бог, и он это знал. И вот Петерсон говорит, что христиане часто оказываются последователями учения блаженного Августина в теории и пелагианами на практике. Они слишком полагаются на свои жалкие усилия — церковные советы, благие труды. Они одержимы чужими проблемами.

Но, когда служишь нуждающимся людям, порой необходимо почувствовать некую отрешенность. Нужна твердая мозоль, которая послужила бы защитой от чужой боли. Фридерик Бухнер в книге «Раскрывая секреты» описывает, как он выучил этот урок:

Любите ближнего, как самого себя. Это часть великой заповеди. Можно сказать иначе: любите себя, как своего ближнего. Любите себя не как эгоисты, не как любители доставить себе удовольствие. Любите себя, как любили бы друга. Заботьтесь о себе, питайте себя, старайтесь понять себя, утешайте себя, укрепляйте себя. Служители — люди, по долгу службы заботящиеся о других, — очень часто пренебрегают собой. В результате они сами становятся в некотором смысле беспомощными калеками, такими же, как те, о ком они призваны заботиться. И вот они уже стали бесполезными для окружающих. Если ваша дочь борется за жизнь, стараясь выплыть из водоворота, вы не сможете ее спасти, кинувшись в этот водоворот. Так вы погибнете вместе. Вам нужно остаться на твердой земле — вы обязаны сохранить присутствие духа, остаться самим собой, остаться сильным и оттуда, с берега, протянуть руку помощи. «Не лезь в чужие дела» — это значит «Не лезь в чужую жизнь», ведь каждый человек отвечает за себя сам. Но это значит и другое: «Смотри, как сам живешь, следи за здоровьем». Это нужно тебе самому и в конечном итоге тем, кого ты любишь. Заботься о себе, чтобы ты мог позаботиться о них. Кровоточащее сердце никому не поможет, если умрет от потери крови.

А потом Бухнер, который здесь рассказывает о своей дочери, добавляет одну фразу: «Как легко писать такие слова. Как же невозможно жить по написанному!»

Спокойствие Бухнера состояло в согласии дочери на лечение от анорексии. А жила она в трех тысячах миль от него. Он не мог оказаться рядом с ней, прожить жизнь за нее. Рядом с ней были другие люди, врачи, сестры, социальные работники, даже судья, который выписал ордер на принудительную госпитализацию. «Эти люди не разрывались на части, не переживали, не мучались от любви, как я. Они были реалистами, людьми решительными, четко знающими свое дело. Сами они никогда бы так не сказали, но они любили мою дочь такой любовью, которая походила на Иисусову гораздо больше моей».

Синдром «болезненного самопожертвования», когда больше печешься о боли, чем о самом человеке, порой называют «комплексом спасителя». Ирония же заключается в том, что Сам Спаситель был совершенно лишен подобного комплекса. Он уплывал на лодке от толп людей. Ему нужно было побыть в одиночестве. Он принял дар, который остальным казался «выброшенными на ветер деньгами». Ведь, как резонно заметил Иуда, сосуд с благовониями можно было продать, а деньги пустить на борьбу с нищетой.

Иисус исцелял каждого, кто просил Его об исцелении, но не каждого встречного. Он обладал удивительной, редкой способностью — позволял людям самим выбрать себе боль. Он разоблачил Иуду, но не попытался предотвратить его предательства. Он осудил фарисеев, но не постарался убедить их в Своей правоте. Он однозначно ответил на вопрос богатого вельможи и позволил ему уйти. Марк намеренно добавляет очень важную деталь того случая: «Иисус, взглянув на него, полюбил его» (Марка 10:21).

Короче говоря, Иисус выказывает удивительное уважение по отношению к свободе совести каждого человека. Он не пытался обратить весь мир за Свою земную жизнь или исцелить людей, еще не готовых к исцелению. Нам, служителям, нужен именно такой «комплекс спасителя», которым обладал Иисус.

Генри Нувен жил среди миссионеров в Перу. Он пришел к выводу: два самых губительных движущих мотива — это чувство вины и желание спасать. «Чувство вины, — отмечал он, — плохо тем, что оно не покидает тебя, даже когда ты делаешь добрые дела. Корни вины очень глубоки, до них не докопаться, совершая добрые дела. С другой стороны, желание спасать людей от греха, нищеты, эксплуатации не менее разрушительно: чем сильнее стараешься, тем четче понимаешь собственную слабость. Очень многие трудолюбивые люди сталкивались с тем, что их миссионерская деятельность шла по убывающей. Если они полагались только на осязаемые результаты своего служения, то быстро теряли ощущение собственной значимости».

Нувен приходит к выводу: «Когда мы начинаем понимать, что вину нашу Бог простил, что только Бог спасает, мы обретаем свободу в служении и можем смиренно жить». Бог же больше всего может сделать через тех, кто смирен и благодарен.

Да, сверхчувствительность к боли может являться даром. Но если позволить ей, как и любому другому дару, взять над вами верх, контролировать вас, то она вас уничтожит. Меня сильно беспокоит, когда помощники выглядят более болезненными и нуждающимися, чем те, кому они стараются помочь. Поэт Джон Донн сказал: «Чужие кресты — это не мой крест».

2) Есть ли вокруг меня люди, которые ценят мой труд? Как-то я провел некоторое время в Центре подготовки переводчиков имени Уиклифа. Он расположен в Таксоне в Аризонской пустыне. Я и там совершал пробежки, правда, делать это приходилось с утра пораньше, пока не палило солнце. Чтобы не наступить на змею или скорпиона, приходилось пристально следить за дорогой. Однажды утром, отбежав уже две мили от базы, я увидел шикарные здания одной из знаменитейших клиник страны — специальной клиники для людей, страдающих расстройствами пищеварения и избыточным весом. Сначала мне показалось, что я наткнулся на пятизвездочную гостиницу. Завсегдатаями здесь были кинозвезды и спортсмены. На территории клиники находился плавательный бассейн, беговой трек, баскетбольная площадка и теннисные корты, конная тропа, тенистые поляны для пикников. Современные стеклянные помещения сияли на солнце.

Я не мог удержаться и начал сравнивать Центр переводчиков с роскошной клиникой. Здания Центра функциональны, лишены каких-либо архитектурных украшений, построены из бетонных блоков. Многие его работники живут в передвижных домиках-трейлерах, разбросанных среди холмов. Меня поразило то, что контраст между двумя комплексами ярко иллюстрирует одну из особенностей служения: мир всегда больше радуется материальным ценностям, а не духовным. Чтобы избавиться от лишних жировых клеток, люди платят тысячи долларов и настаивают на том, чтобы лечение проходило в максимально комфортных условиях. А вот те, кого Иисус призвал вести борьбу с гордыней, алчностью, похотью, насилием, завистью и несправедливостью, должны к тому же еще и бороться за выживание.

В следующие несколько дней я понял, насколько высока нравственность среди переводчиков. И причиной тому была взаимная поддержка. Миру важнее вылечить тело, а не душу. У миссионеров своя система ценностей. Они вместе молятся, поклоняются Богу, они с уважением относятся друг к другу, ибо понимают, насколько благородно их призвание.

Многим пасторам недостает такого дружеского участия. Один из них рассказывал мне:

— У меня такое чувство, что мой труд никто не ценит. Церковный совет постоянно стремится урезать расходы, любая просьба о финансах оборачивается неприятным разговором. Разве кто-то уважает мой труд? Любимое занятие прихожан — критиковать все, что я делаю.

Побороть подобные чувства служители смогут только вместе. Дружеская поддержка значит много. Это становится понятно, если сравнить две повести о вьетнамской войне — «Кэч-22» и «Госпиталь». Первая из них написана Джозефом Хеллером. В ней летчик — шизофреник и параноик — приходит к выводу, что весь мир обратился против него, и испытывает отчаяние от абсурдности жизни. Герои повести «Госпиталь» сталкиваются со сходными проблемами, но где-то в горах Кореи формируется группа чудаков, которые поддерживают друг друга. Когда вертолеты привозят в госпиталь раненых, врачи и медсестры пожимают плечами, отпускают несколько шуток и берутся за инструменты.

Создать общину — группу людей, поддерживающих друг друга, — иногда достаточно для того, чтобы служение выжило в трудных условиях. «Как бы мне хотелось знать, сколько вшей тревожат моих братьев по ночам», — говорил Игнатий Лойола, стараясь показать, насколько тесно связаны между собой члены ордена иезуитов.

Время от времени кто-то из прихожан берет на себя инициативу и старается финансами помочь служителям церкви. В церкви ЛаСаль была состоятельная пара, которая оказывала материальную поддержку служителям. Как-то они пожертвовали деньги, чтобы служители церкви использовали эту сумму, устроив себе настоящий новогодний праздник. Было решено заказать обед в дорогом ресторане, а потом пойти в театр. Меня как мужа одной из служительниц церкви тоже пригласили принять участие в торжествах. По лицам этих людей было видно, как много значил для них этот вечер. Им редко выпадала возможность так отдохнуть. По всему городу большие компании устраивали роскошные обеды для своих сотрудников. Но когда церковь могла себе позволить устроить нечто подобное для своих верных служителей?

Моя жена работала с беднейшими жителями Чикаго. Страдания и несправедливость, с которыми ей приходилось сталкиваться каждый день, было тяжело выносить. Вскоре я понял: я должен решать сам, когда нужно устроить Джэнет передышку — отвести в театр или на концерт. Ей было неловко оттого, что я тратил на нее такие деньги, потому что никто из ее подопечных стариков не мог позволить себе подобного. Но я знал: если она будет только глотать слезы, то вскоре потеряет способность помогать людям. Я был для нее поддержкой, мне нужно было заботиться о ее духовном состоянии, чтобы она не потеряла силы и могла трудиться на передовой.

3) Не путаю ли я Бога с жизнью? Эту фразу я услышал от человека по имени Дуглас. Я брал у него интервью, когда писал книгу «Разочарование в Боге». Жизнь Дугласа была очень похожа на жизнь Иова. Он принял трудное решение: служить в беднейших районах города. И в это миг его мир стал распадаться на части: его служение потеряло источник финансирования, жена заболела раком, пьяный водитель врезался в его машину — сам Дуглас и его двенадцатилетняя дочь получили тяжелые увечья. Вскоре жена умерла. Во время разговора я попросил Дугласа описать свое разочарование в Боге, но, к моему удивлению, он ответил, что ничего подобного не испытывал.

«Очень давно я понял — понял, пережив все эти трагедии, — что нельзя путать Бога с жизнью. Я не стоик. Я не меньше других печалюсь из-за того, что произошло. Я могу проклинать несправедливость жизни, изливать свой гнев и горечь. Но я твердо верю: Бог испытывает то же самое, что и я: гнев и горечь. Я не виню Его за то, что произошло. Я научился заглядывать за рамки физической действительности — видеть реалии духовные. Мы часто думаем: Бог справедлив, а значит, и в жизни все должно быть справедливо. Но Бог — это не жизнь. Если наши отношения с Богом не будут зависеть от того, как складываются жизненные обстоятельства, то мы сможем выстоять даже тогда, когда жизнь станет рушиться на глазах. Мы способны научиться доверять Богу даже тогда, когда все в жизни несправедливо».

Многие библейские персонажи — Авраам, Иосиф, Давид, Илия, Иеремия, Даниил — прошли через многие испытания, подобно Иову (и Дугласу). Для каждого из них на определенном этапе жизнь складывалась так, что Бог казался им чуть ли не врагом. Но каждый из них продолжал доверять Богу, несмотря на все трудности. При этом вера их из «веры по контракту» (я следую за Богом, когда Он ко мне хорошо относится) превратилась в связь с Богом, способную пережить любые испытания.

Я заметил, что находящиеся в служении люди – чаще, чем все остальные, — живут с «верой по контракту». Помимо всего прочего они тратят свои силы и время, работая на Бога. Неужели они не заслуживают особого отношения с Его стороны?

Моя жена сердится, если, забирая машину со стоянки, она находит на лобовом стекле штрафной талон. Как можно? Ведь она покупала продукты для стариков или навещала их в больнице. Оплаченное время истекло лишь потому, что она почувствовала: нужно потратить больше времени на Божий труд. И какова же награда? Штраф в 25 долларов и потерянные полдня, ведь еще придется ехать в суд!

Бад, один из «святых» нашего городского служения, чуть не отрезал себе руку, показывая добровольцам, как нужно обращаться с электрической пилой. Он учил их строить дома для бездомных. Какая богословская схема может объяснить такой поворот событий?

Но я снова и снова вспоминаю слов Дугласа: «Не путайте Бога с жизнью». Когда меня начинают одолевать сомнения, я открываю главу 8 Послания Павла к Римлянам. Многие из нас знают стих 28: «Притом знаем, что любящим Бога, призванным по Его изволению, все содействует ко благу». Но взгляд перескакивает на другой стих той же главы, где апостол спрашивает: «Кто отлучит нас от любви Божией: скорбь, или теснота, или гонение, или голод, или нагота, или опасность, или меч?» (8:35). Этим предложением апостол Павел подводит итог собственному служению. Он все это уже вынес ради Благой вести. Но у него хватило силы верить, что Бог может использовать все эти прискорбные вещи, чтобы делать добро.

Апостол Павел научился смотреть поверх трудностей и видеть любящего Бога, Который в один прекрасный день окажется победителем. «Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем» (Римлянам 8:38-39) — на такой торжествующей ноте заканчивается глава. Подобная уверенность помогает служителю не терять ориентиры, даже когда все получается вовсе не так, как мы хотим.

4) На кого я работаю? Если вы на этот вопрос инстинктивно говорите: «На пастора, на церковь, на миссию», то вы в опасности. Служение — это призвание, а потому настоящий служитель — это человек, отчитывающийся перед Тем, Кто призвал его.

Я уже писал, что наш Спаситель был начисто лишен «комплекса спасителя». Вот как Гельмут Тилике описывает служение Иисуса:

Какие испытания выпадали на Его долю, когда Он занимался Своей трудной, нервной, безостановочной работой! Он видит — видит так, как никто иной не мог видеть. Ужасную приближающуюся агонию умирающего, страдания пленника, мучения нечистой совести, несправедливость, страх, ужас, ожесточение. Он видит, слышит и чувствует все это Своим сердцем — сердцем Спасителя… Не должны ли ощущения эти заполниться всякую минуту Его жизни, лишить Его сна? Не должен ли Он тут же бросаться на помощь, проповедовать, планировать, как завоевать весь мир для Бога, и трудиться, трудиться, трудиться страстно, непрерывно, без устали, пока еще не поздно творить Божий труд? Именно такой мы и представляем себе земную жизнь Сына Божьего, если рассуждаем, как простые люди.

Но как же отличалась от этих представлений жизнь Иисуса! Бремя всего мира лежало на Его плечах. Коринф и Эфес, Афины, целые континенты с их огромными нуждами были близки Его сердцу. Страдания и грех заполняли каждый дом, каждую улицу, каждый особняк, каждую лачугу. Видел все это только Сын Божий. В вопиющей нищете и нужде требовалась помощь врача, но у Иисуса хватало времени и на то, чтобы остановиться и поговорить с конкретным человеком, с конкретной личностью.

Он был послушен Отцу в Своем маленьком уголке мира провинциальном Назарете и Вифлееме, а потому вписался в великую мозаичную картину, которую создавал Бог. Именно поэтому у Него находилось время для каждого конкретного человека, ибо властитель всего времени — Бог. По этой же причине от Него исходит не беспокойство, а мир. Божья верность уже объяла мир, словно радуга: Ему не нужно было этой радуги строить, Ему было достаточно пройти под ней (отрывок из книги «Отец в ожидании»).

Я побывал в Калькутте — беднейшем городе Индии, где нищета и смерть соседствуют с неразрешимыми человеческими проблемами. Именно там монахини из Ордена Матери Терезы служат беднейшим и несчастнейшим людям планеты, чьи полумертвые тела они подбирают на грязных улицах. Мир благоговеет перед преданностью сестер и результатами их служения, но кое-что в их служении поражает меня еще больше: это их спокойствие. Если бы я занимался таким громадным и безнадежным делом, я бы неустанно слал письма жертвователям, просил бы у них денег, глотал бы транквилизаторы и искал пути борьбы с нарастающей депрессией. Но эти монахини не таковы.

Их спокойствие коренится в том самом действе, которое происходит каждое утро перед началом их работы. В четыре утра, задолго до восхода солнца, сестры просыпаются, одеваются в безукоризненно чистые белые платья и идут в часовню. Там они вместе молятся и поют. Еще до встречи со своим первым «пациентом» они уже погружаются в поклонение Богу, в Божью любовь.

Когда к ним приезжают гости, они просят начать их с молитвы в часовне. Сама Мать Тереза встречала каждого посетителя такими словами: «Давайте прежде поприветствуем хозяина дома. Здесь Иисус».

Я не чувствую ни малейшей паники в монахинях, которые трудятся в Доме умирающих и обездоленных в Калькутте. В них я вижу сочувствие и сострадание, но никак не отчаяние. Они не расстраиваются из-за того, что не было сделано. Они не спешат слать просьбы социальным службам. Они трудятся для Бога. С Него начинается их день, с Ним он и заканчивается. Все, что происходит днем, — это приношение Богу. Бог, один только Бог придает значение каждому их поступку и является мерой их успеха.

Билл Лесли, пастор из церкви ЛаСаль, любил рассказывать о старом ручном насосе. Он говорил, что иногда ощущает себя таким насосом. Каждый приходящий считает своим долгом несколько раз энергично качнуть этот насос, от чего вода убывает. И вот Билл уже чувствует, что выдыхается, — ему больше нечего дать людям. Он чувствует пустоту и сушь.

Именно в такой период Билл на неделю отправился в отпуск, во время которого и побеседовал с мудрейшей монахиней, бывшей у него духовным наставником. Он думал, что она скажет ему слова утешения, сообщит, какой он замечательный, жертвенный человек. Но она отрезала: «Если вода в твоем колодце кончилась, то есть только одно средство – нужно копать глубже». Тогда-то он и понял: чтобы мы могли и дальше странствовать по миру, необходимо серьезнее относиться к своим духовным странствиям.

Читая о земном служении Иисуса, я вижу лишь один эпизод, из которого можно заметить нечто вроде духовной усталости Христа. Я говорю о сцене в Гефсиманском саду, когда Он лежал на земле и молился. Пот стекал с Его чела, словно капли крови. Его молитва произносилась нетипичным для Него тоном мольбы. Он «с сильным воплем и со слезами принес молитвы и моления Могущему спасти Его от смерти», — говорится в Послании к Евреям (5:7). Но Сам-то Иисус знал, что Ему не избежать смерти! Эта уверенность росла в Нем, Он почувствовал отчаяние. Не было тех, кто мог бы поддержать Его, — они спали. «Так ли не могли вы один час бодрствовать со Мною?» — упрекал Он их (Матфея 26:40).

Тем не менее, разительные перемены произошли в Нем после молитвы в Гефсиманском саду. Евангелие показывает нам отчаявшегося человека. Он молится. После Гефсимании мы видим человека, который способен контролировать Себя гораздо лучше, чем Пилат или Ирод. Прочтите описания суда. Иисус — не жертва. Он спокоен, Он — хозяин собственной судьбы.

Что же произошло в саду? Мы мало знаем о содержании молитв Иисуса, ибо свидетели спали в тот момент. Может быть, Он припомнил все Свое земное служение. Груз незаконченных дел тяжко лег на Его плечи — ученики были своевольными и безответственными, под угрозой была судьба благовестил, на земле по-прежнему оставалось много зла и страданий, Сам Иисус был измотан до предела. Перспектива смерти и страданий была Ему не более приятна, чем мне или вам.

Тем не менее, в Гефсимании Иисусу каким-то образом удалось выйти из этого кризиса, переложив бремя на плечи Отца. Он пришел, чтобы исполнять Божью волю, а потому Его молитва завершается словами: «Впрочем, не как Я хочу, но как Ты» (26:39). Пройдет несколько часов, и Он выкрикнет слово, в котором заключена глубочайшая истина: «Совершилось!» (Иоанна 19:30).

Я молю Бога о таком же отрешении от собственных проблем, которое можно назвать безграничным доверием. Молю Его, чтобы Он позволил мне рассматривать мой труд, мою жизнь как приношение Господу. И пусть так будет каждый день. Я уже знаю, что Бог — Бог милосердия, сострадания, благодати. Он — Начальник, Которому можно доверять. Сомнений нет. Бог, один лишь Бог, способен помочь мне нащупать скользкую тропку, пролегающую на равном расстоянии между любовью к ближнему и любовью к себе, между сверхчувствительностью и жестокостью.

Зачем стараться?

Клайв Льюис писал: «Создается впечатление, что Бог никогда не делает Сам того, что может перепоручить Своим творениям. Он заповедовал нам, не торопясь и не спотыкаясь, делать то, что Сам мог бы сделать мгновенно и безошибочно». Ярчайший пример тому — Церковь Иисуса Христа, которой Бог поручил быть воплощением Божьего присутствия в мире. Все наши усилия — это наши попытки выполнить Божье поручение.

Каждый родитель знает, как рискованно давать поручения детям; при этом испытываешь и радость, и тревогу. Ребенок делает первые шаги. Сначала он держится за руку родителя, потом отпускает ее, потом падает и с трудом снова встает на ноги, чтобы предпринять следующую попытку. Другого способа научиться ходить, увы, нет.

Несомненно, церковь не всегда выполняет свою миссию, делает серьезные ошибки, потому что ее составляют люди, как всегда, «лишенные славы Божией». Но Бог пошел на такой риск. Каждый, кто, вступив в церковь, ожидает найти в ней совершенство, не понимает, что такое риск или что такое человек. Так и романтик в итоге узнает, что брак — это только начало, а вовсе не конец борьбы за любовь. Пусть же и каждый христианин поймет, что церковь — это только начало.

Игорь Стравинский как-то написал произведение, в котором была очень сложная партия скрипки. После нескольких недель репетиций солист подошел к Стравинскому и сказал, что не может это сыграть. Он старался изо всех сил, но партия была слишком замысловатой, можно даже сказать, невозможной для исполнения. Стравинский ответил: «Я понимаю. Мне от вас нужен лишь звук скрипки, пытающейся исполнить эту партию». Нечто подобное, вероятно, представлял Себе и Бог, думая о церкви.

Эрл Палмер, пастор, защищавший церковь от нападок критиков, рассказывал, что они говорили, что в церкви полно лицемеров, церковь преследуют неудачи, церковь не похожа на новозаветную модель. Палмер ответил очень живо:

— Когда школьный оркестр пытается сыграть Девятую симфонию Бетховена, результат всегда отвратительный. Я не удивлюсь, если во время каждого такого исполнения старый Людвиг переворачивается в гробу, несмотря на свою глухоту. Вы спросите: «Зачем же стараться? Зачем взваливать на бедных ребятишек непосильное бремя исполнения бессмертной Бетховенской симфонии?». Даже Чикагский симфонический оркестр не может исполнить ее идеально! Отвечу так: благодаря игре школьного оркестра некоторые слушатели в первый и единственный раз в жизни узнают, что Бетховен написал великую Девятую симфонию. Их игра далека от совершенства, тем не менее, для них это единственный шанс услышать бетховенский шедевр.

Всякий раз, когда я начинаю испытывать какое-либо недовольство на богослужении, мне вспоминается сравнение Эрла Палмера. Возможно, нам никогда не удастся сыграть свою партию так, как написал ее Великий Композитор, но только благодаря нашему исполнению эти звуки может услышать хоть кто-нибудь на земле.

Послесловие:

похвала честности

В. Ковалюк

Похвальное ли чувство — благоговение? Пожалуй, да. Похвальное… если только оно не превращает живое в мертвое. Оно похвально, если животворит, а не убивает.

Давайте будем до конца честны и подумаем, не превращаем ли мы порой своим благоговением Библию в «долину сухих костей». Не забываем ли мы о том, что она населена людьми, сделанными из плоти и крови? Такими же, какими населены наши церкви…

Долгое время я видел в апостолах небожителей. Я искал в них небесное и отказывался видеть земное. Но вдруг что-то произошло. Читая в очередной раз Евангелия, я увидел и услышал людей.

Раньше мне. казалось, что апостолы даже разговаривали не как обычные люди, а очень по-духовному, по «синодальному»:

— О, возлюбленный брат Петр, закончил ли ты свое второе послание?

— Нет, драгоценный брат Павел. Вот когда ты допишешь свою первую эпистолу коринфянам, тогда и я завершу свою…

Почти как пелось в знаменитой рок-опере «Иисус Христос — суперзвезда»: «Вот, пойдем, засядем за Евангелия…»

Апостолы казались мне недосягаемым идеалом христианской святости, пока… пока я не натолкнулся на строки Павла:

«…а потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Итак я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое».

Как он — святой — мог такое написать? Вдруг в голосе его зазвучала обида — простая, чисто человеческая:

«Не Апостол ли я ? Не свободен ли я ? Не видел ли я Иисуса Христа, Господа нашего? Не мое ли дело вы в Господе? Если для других я не Апостол, то для вас Апостол; ибо печать моего апостольства — вы в Господе. Вот мое защищение против осуждающих меня».

Я увидел, как негладко складывались отношения между апостолами:

«Когда же Петр пришел в Антиохию, то я лично противостал ему, потому что он подвергался нареканию. Ибо, до прибытия некоторых от Иакова, ел вместе с язычниками; а когда те пришли, стал таиться и устраняться, опасаясь обрезанных. Вместе с ним лицемерили и прочие Иудеи, так что даже Варнава был увлечен их лицемерием. Но когда я увидел, что они не прямо поступают по истине Евангельской, то сказал Петру при всех: если ты, будучи Иудеем, живешь по-язычески, а не по-иудейски, то для чего язычников принуждаешь жить по-иудейски?»

Петр тоже не оставался в долгу:

«…как и возлюбленный брат наш Павел, по данной ему премудрости, написал вам, как он говорит об этом и во всех посланиях, в которых есть нечто неудобовразумительное, что невежды и неутвержденные, к собственной своей погибели, превращают, как и прочие Писания».

И меня поразила — сразила — мысль: Господи, они же люди! Они живые! Они познали Тебя, как никто другой, но так и остались людьми!

Чем больше человеческого виделось мне в характерах апостолов, тем больше восхищала сила Бога. Какие великие дела удавалось Ему творить через немощную плоть верующих — живых людей, обычных членов церкви. В чем секрет? — думал я. В поисках великой тайны я перечитывал Деяния, и мне открылись совершенно необычные стороны жизни первой церкви. Секрет оказался прост: ее члены просто жили. Они не боялись принимать решения, совершать поступки, ошибаться. Мы страшимся ответственности и полностью лишаем себя права на ошибку, а потому начинаем усиленно искать «лица Бога», ожидая, что Он ответит нам не иначе, как из неопалимой купины, и не иначе, как громовым голосом. На меньшее мы не согласны. Час за часом, год за годом мы стоим в молитвенной задумчивости. Стоим и бездействуем. Мы хотим, чтобы Бог взял нас за руку и тянул за Собой по жизни. Тогда, что бы ни случилось, разве я ответственен за то, что произошло? Мол, Господь во мне…

Отчего мы забываем, что Господь Иисус Христос всегда с нами? Что Он Духом Святым ежесекундно пребывает в наших сердцах, даже когда мы не чувствуем вожделенного тычка в спину. Не христианским ли инфантилизмом порождено бездействие верующих, выливающееся в бездействие церкви?

А как поступал тот же Павел?

Однажды «…Павел положил в духе, пройдя Македонию и Ахаию, идти в Иерусалим, сказав: побывав там, я должен видеть и Рим».

Где пост перед принятием важного решения? Где многодневная молитва? Ведь еще в Коринфе Павел узнал, что «…Клавдий повелел всем Иудеям удалиться из Рима…» Да и пророки предупреждали Павла об опасностях такого путешествия:

«…некто пророк, именем Агав… войдя к нам, взял пояс Павлов и, связав себе руки и ноги, сказал: так говорит Дух Святый: мужа, чей этот пояс, так свяжут в Иерусалиме Иудеи и предадут в руки язычников».

Павел сам принял решение. Реакция Господа? Негодование? Возмущение? Наказание? Нет.

«…Господь, явившись ему, сказал: дерзай, Павел; ибо, как, ты свидетельствовал о Мне в Иерусалиме, так надлежит тебе свидетельствовать и в Риме».

Совершенно недуховный поступок с точки зрения современного верующего. Но Павел не стеснялся быть живым, принимать решения и отвечать за свои поступки. И у него было качество, которого так не хватает многим христианам и многим церквам, — спокойная уверенность и доверие Богу.

Почему первая церковь была именно живой? Прежде всего потому, что она, как и составляющие ее люди, отталкивалась в своих делах от реальности. В наших современных церквях мы заменили жизнь на программы. Прибегает кто-нибудь издалека, хорошо упитанный и при галстуке: «Все сюда! Что я принес вам! Вы этого еще не видели! Все проблемы исчезнут! Мгновенный переход количественных изменений в качественные! (Или качественных в количественные — в зависимости от ситуации в церкви.) Это новая «помазанная» программа. Бог дал ее в силе Духа. Она является откровением для всех без исключения!»

Так было, например, с домашними группами. Их объявили своеобразным «христианским антибиотиком». Естественно, что панацея не состоялась. А вот церковь эпохи Деяний не была заложником программ. Она спокойно жила. Нет возможности часто собираться в храме? Ну и ладно, встретимся по домам. Никто не объявлял это естественное решение «новой программой домашних групп»… Возникли сложности с помощью вдовам? Ничего страшного, и это исправим. Первая церковь обладала самым главным качеством, которое и должно было быть у Тела Христова, — жизнью.

Книга Ф. Янси как раз и рассказывает о такой церкви, которая живет. Она живо реагирует на реалии окружающего мира, на нужды окрестных жителей. Она состоит из людей, в которых, как и в апостолах, слилось небесное и земное. Автору хватило смелости войти в церковь, которая поначалу показалась ему скопищем чудаков, и посмотреть вверх — на Бога, и по сторонам — на людей. Он увидел людей несовершенных, разных по имущественному признаку (ведь церковь ЛаСаль, о которой рассказано в книге, находится на границе бедного и богатого кварталов), отличающихся цветом кожи. Он увидел аспирантов, докторов, бомжей. Увидев их, он не испугался, хотя люди обычно ищут такую церковь, где они будут «среди своих», т.е. подобных себе по возрасту, образованию и т.п. Он понял, что единство семьи определяется ее многообразием. И непохожесть церквей друг на друга — результат того же самого многообразия ее членов.

После прочтения книги Ф. Янси я успокоился, ибо понял: проблемы останутся с церковью навсегда, до той поры, пока все мы не окажемся на небесах. Автор пишет: «…Я перестал беспокоиться о музыке, порядке богослужения и прочих деталях, которые так раздражали меня в период моих исканий. Я слишком много внимания обращал на внешнее, забывая о глубинном смысле поклонения, о том, что поклонение ведет к встрече с Богом».

Проблемы останутся, как всегда остаются проблемы у любого живого организма. Их нет только у мертвых тел. Но живое Тело Христово, которое действует, дышит, «живет, движется и существует» Богом, неизбежно будет сталкиваться с трудностями, бороться с ними.

Как различны тела людей, так отличаются между собой и поместные церкви. У кого-то нос длиннее, у кого-то уши больше… Так и в церквях. А потому стоит ли осуждать те церкви, которые строят свою жизнь иначе, чем ваша?

Книгу я прочел и как пастор, и как прихожанин, и как душа, ищущая Господа, а потому свои практические выводы из нее мне придется разбить на три части.

Что могу сказать себе, как пастырю, и другим пастырям?

· Пастыри, когда будете читать эту книгу, обратите внимание, что послужило отправной точкой для социальных программ церкви. Это были конкретные нужды конкретных людей, приходящих в церковь. Не стремитесь немедленно бежать из России и начинать проповедовать аборигенам в Австралии. Посмотрите по сторонам в радиусе 2 — 3 кварталов от вашей церкви и спросите себя: «Что мы можем сделать здесь?»

· Сейчас есть ряд общих дел для всех церквей, как-то: кормление бездомных, помощь наркоманам, раздача еды. Я не говорю, что это плохо. Конечно, нет. Только, может быть, есть некая особенная нужда там, где находится ваша церковь? Если что-то делают все, совсем необязательно, что и вы должны делать то же самое. И наоборот. А потому вполне возможно, что вы станете первопроходцами в каком-то служении. Бог укажет на него. Главное не бойтесь новизны.

Многообразие церковной жизни огромно. В этом я абсолютно согласен с Филипом Янси.

Что мне сказать себе как прихожанину и другим прихожанам церквей? Вы — Тело Христово. Вы — члены церкви, то есть члены единого организма. Но церковь — это не институт, принимающий на себя «коллективную ответственность» за своих членов. Как свободная душа, вы несете ответственность за свои поступки. За то, что сделали и — главное — чего не сделали. И тут автор заставляет нас задуматься:

· Любим ли мы тех, кто не похож на нас? Хоть пытаемся научиться любить?

· Имеем ли мы право игнорировать боль? Свою собственную и чужую? Мы предпочитаем пить анальгин, лишь бы не испытывать внутреннего дискомфорта. Когда в двери стучится чужая боль, мы задвигаем засов: сегодня меня нет дома для больных и бедных. Своя и чужая боль должна становиться для нас стимулом к действию.

· Достаточно ли мы честны с собой, чтобы признаться: Бог часто бывает источником того, что нам не нравится. Он не фокусник, который достает из шляпы только белых и пушистых кроликов. Взглянуть в лицо реальности и возблагодарить за нее Бога — способны ли мы на это? Увидеть те блага, которые поступают от Бога в неугодной нам форме, вот наша задача. Можете себе представить: эти стихи написал верующий человек в сталинских лагерях.

Запоры крепкие, спасибо,

Спасибо, старая тюрьма.

Такую волю дать могли бы

Мне только посох и сума.

Решетка ржавая, спасибо!

Спасибо, лезвие штыка.

Такую мудрость дать могли бы

Мне только долгие века…,

· И самый главный вывод, который можем сделать из книги мы, прихожане церквей: «Мы без церкви нищие». Видите, этот выводя даже не решился написать своими словами. Так сказал перед смертью Лютер — человек ученый, умный, независимый в своих суждениях (как вы могли заметить из истории), великий знаток Библии. Он зря не скажет.

А какие выводы я могу сделать просто как «душа, ищущая Господа»?

Я был крещен в младенчестве, сознательно уверовал в 32 года, Библию считаю Словом Божьим и пророчеством № 1. Если вы классифицируете меня как «христианина» — меня это вполне устроит. Чего я хочу?

Эйден Тозер писал: «Есть много вопросов, ответы на которые сокрыты в тайных глубинах Божьего естества. Если посвятить всю свою жизнь разгадке этих тайн, можно стать великим богословом, но великим святым — никогда». Мы — Божьи создания, а потому главным нашим стремлением должно оставаться стремление к святости.

И вот из книги я вынес для себя удивительно разнородные мысли, которыми и поделюсь с вами.

· При всей своей глубокой любви к Библии я предпочел бы быть святым, нежели богословом. Но святость не достижима наедине с самим собой, в отсутствие «внешних раздражителей». Великий институт человечества, в рамках которого святость может существовать, — это Тело Христово, Церковь, скопище чудаков. Их чудачества — залог моей святости. Мои чудачества — залог их святости…

· Поместная церковь — живой организм со своим характером, присущей только ей атмосферой. А в живом организме никогда не должна застаиваться кровь. Разгонять ее по кровеносным сосудам — задача сердечной мышцы. И тех, кто в Теле Христовом роль сердечной мышцы выполняет…

· Боль в Теле Христовом никогда нельзя гасить. Если это боль членов Тела ее нужно лечить. Если же это боль от ожогов, полученных в миру, то ожог лишь показывает, где в миру пылает пожар, куда и какую спасательную команду нужно высылать…

Книга Филипа Янси заставила меня думать. Много думать. Гораздо больше, чем некоторые пухлые фолианты. И все потому, что она задела меня за живое. Мне захотелось вскочить и сказать, как сказал пророк: «Господи, вот я! Пошли меня!». Дело в том, что честность и искренность Филипа Янси не оставили меня равнодушным. А вас?

Владимир Ковалюк,

пастор Московского Христианского центра


Глава 3 из 3123