4. Красота земли

Представим себе, что в один прекрасный день, копаясь в рукописях на пыльном чердаке старого дома в маленьком австрийском городке, коллекционер находит выцветшие страницы с нотами для фортепиано. Из любопытства он приносит эту рукопись опытному антиквару. Тот звонит своему другу, который у него уже через полчаса. Увидев ноты, этот друг приходит в восторг, а затем изумляется. Похоже, что ноты написаны рукой самого Моцарта. Но это не какоето известное произведение композитора. Фактически, говорит друг, я этого никогда не слышал. Новые телефонные звонки. Новые восторги. Новые консультации с экспертами. Похоже, что это и в самом деле Моцарт, хотя отдельные части его произведения могут показаться знакомыми, оно абсолютно неизвестно.

Наконец, ктото садится за пианино. Коллекционер стоит рядом он не хочет, чтобы пианист, перелистывая страницы, испортил его драгоценную находку. И здесь всех ждет еще один сюрприз. Это удивительная музыка. Такую и в самом деле мог написать Моцарт. Бодрые пассажи в ней сменяются мечтательными, здесь есть тонкие гармонические переходы, богатые мелодии и яркий финал. Однако, похоже, что это произведение незакончено. В некоторых местах как бы ничего не происходит, здесь фортепиано как бы просто отмеряет время. А в других местах страницы выцвели и не все понятно, но похоже, что здесь композитор оставил пустыми не одиндва такта, но гораздо больший фрагмент.

Постепенно собравшиеся начинают понимать, что оказалось у них в руках. Это и в самом деле Моцарт. Это действительно прекрасная музыка. Но это только партия фортепиано для произведения, где звучит еще один инструмент, а может быть, даже больше. Так что великая находка, к сожалению, не дает всей картины. Повторное исследование содержимого чердака ничего не дает. У нас есть только партия фортепиано она указывает на недостающую часть, которая существовала в прошлом и, может быть, будет найдена в будущем. Это полноценное произведение, которое сейчас мы практически не в состоянии реконструировать, поскольку знатоки не могут понять, какой инструмент звучал вместе с фортепиано: гобой или фагот, скрипка или виолончель, а может быть, струнный квартет или какоето еще сочетание инструментов. Если будут найдены эти недостающие части, красота выцветшей нотной рукописи найдет свое завершение.

(Скажу на всякий случай, что я написал эти строки за несколько месяцев до того момента, как филадельфийский библиотекарь обнаружил рукопись Бетховена. Как выяснилось, она была его собственным переложением Большой фуги для двух фортепиано, которую в первоначальной версии исполнял струнный квартет. Жизнь и искусство имеют обыкновение перекликаться друг с другом самыми разными способами.)

Эта история показывает нам, где мы находимся относительно красоты. Наш мир наполнен красотой, но она неполна. И мы задумываемся о том, что такое красота, каков ее смысл и для чего она нужна (если действительно нужна для чегото), именно потому, что смотрим только на часть великого целого. Другими словами, красота это еще один отзвук голоса, который можно понимать поразному, но который, если мы услышим этот голос во всей его полноте, может придать смысл всему тому, что мы ныне видим, слышим, знаем и любим и что мы называем прекрасным.

* * *

Мы не можем удержать красоту, как и справедливость, в своих руках. Мы фотографируем закат, но у нас остается лишь воспоминание о том моменте, но не сам тот момент. Мы покупаем музыкальные записи, но дома симфония говорит нам не то же самое, что говорило ее живое исполнение. Мы поднимаемся на горные вершины, и перед нами открываются величественные виды, однако в нас сохраняется желание большего, и оно не пропадет даже в том случае, если мы построим дом на этой вершине и будем созерцать дали целыми днями напролет. И порой нам кажется, что красота живет в самом этом желании большего, в этой жажде, которая доставляет изысканное наслаждение, но все равно оставляет, нас неудовлетворенными.

Выражение изысканная, но оставляющая неудовлетворенность это на самом деле слова Оскара Уайльда о сигарете. И это раскрывает перед нами вечный парадокс красоты. Сегодня, под впечатлением статистических данных о раке легких, немногие люди дадут такую эстетическую оценку сигарете (даже если, как это было в случае Уайльда, захотят прежде всего шокировать слушателей своим высказыванием). Однако вкусы и мода меняются, причем это относится и к красоте. Они меняются так радикально, что иногда мы спрашиваем себя: может быть, красота порождается только нашим восприятием? Или же мы можем сказать о ней нечто более определенное, и тогда как в случае с нашедшими рукопись Моцарта мы сможем обладать хотя бы частью целого?

Я размышляю над этой загадкой, когда я вижу изображение женщины иной эпохи или страны, которую современники явно считали удивительно прекрасной. Посмотрите на греческие вазы или на фрески Помпеи. Взгляните на египетские портреты знатных женщин, которые славились своей красотой. Посмотрите хотя бы и на портреты, созданные тричетыре столетия назад, и почитайте отзывы тогдашних людей. Честно говоря, мне было бы лень повернуть голову, чтобы, идя по улице, получше разглядеть подобные лица. Троянская Елена в древности красотой своего лица привела в движение тысячи кораблей а сегодня вряд ли бы ктото сказал, что изза нее можно кудато поплыть хотя бы на весельной лодке.

Подобное происходит с красотой природы. На протяжении последних двух столетий, а особенно под влиянием Вордсворта и поэтов Озерной школы, дикие пейзажи английского Озерного края казались необычайно прекрасными и волнующими. Художники без конца запечатлевали их на своих полотнах. Многие люди, которые никогда не бывали в Озерном крае, покупали салфетки с изображениями Ленгдейльских гор или горы Скиддо с башней Кесвика у ее подножия как в Америке во многих домах можно увидеть виды Иосемити, отснятые Анселом Эдамсом. Тем не менее людям, жившим ранее, эти места казались вовсе не прекрасными, но страшными, мрачными и опасными. Почему представления о красоте так легко меняются?

Это только отчасти объясняется изменением перспективы. Мы можем наслаждаться, с расстояния наблюдая за лавиной в Альпийских горах, но наше настроение моментально изменится, если мы увидим, что она сейчас сокрушит стоящую на ее пути деревню. Или нас может завораживать вид океана, когда на берег накатываются одна за одной волны с их удивительной конфигурацией и сокрушительной мощью, но удовольствие сменится ужасом, если нам будет угрожать цунами.

Таким образом, дело касается вкусов и перспективы и их взаимоотношений. Причем вкусы неодинаковы не только у людей разных поколений, но и в разных субкультурах одного и того же времени или просто у людей, живущих в одном городе или даже в одном доме. Молодожен может удивиться, узнав, что картина, которую он хотел повесить над камином, кажется ей просто сентиментальным китчем. Или учитель геометрии, которому доказательство теоремы кажется необычайно изящным, может обнаружить, что для его учеников это просто цифры, линии и углы.

Почему красота увядает так быстро? Прекрасный закат длится недолго. Девушка или юноша, чье цветение молодости заставляет обращать на них восхищенные взгляды, наверное, могут сохранить очарование с помощью ухода за собой или косметики на несколько лет или даже десятилетие. Но мы знаем, что это проходит. И даже если мы научились шире воспринимать красоту человека и можем любить мудрые и добрые глаза старых людей и их морщины, отражающие любовь и потери, радость и слезы, чем дальше мы идем по этому пути, тем ближе мы приближаемся все к тому же парадоксу заката.

* * *

Красота есть правда, правда красота, писал Китс. Однако те загадки, о которых нам говорили, не позволят нам так легко поставить здесь знак равенства. Красота, которую мы знаем и любим, это в лучшем случае только часть правды, и не всегда самая важная ее часть. И когда мы отождествляем красоту с правдой, мы (как это можно понять из написанного выше) делаем шаг в сторону так называемой дилеммы постмодернизма, которая устраняет правду, или истину. Если красота есть правда, значит, у каждого человека есть своя правда, и даже у одного человека она меняется из года в год. Если красота присутствует только в нашем восприятии реальности, то правда сводится просто к нашим внутренним ощущениям и меняется в зависимости от них. Но обычно мы понимаем правду, или истину, иначе.

Нам стоит, наряду с уравнением Китса, отождествившего красоту и правду, отказаться от мысли, что красота дает нам прямой доступ к Богу, божественному, или запредельному, миру любого рода. Тот факт, что такаято часть музыки принадлежит к целому большому произведению, не позволяет нам услышать все это произведение. Если бы, ничего не зная о животных, человек встретился в естественных условиях с тигром, он мог бы почувствовать искушение встать на колени и поклониться этому удивительному совершенству форм и цвета, изящества и силы. Но такое идолопоклонство не смогло бы продолжаться долго в отличие от многих других его форм. Красота сложнее. Парадокс, о котором мы говорили, не позволяет нам с легкостью ставить знак равенства между Богом и природным миром, что делали некоторые люди. Красота природы это в лучшем случае отзвук голоса, но не сам голос. И если мы, подобно собирателю бабочек, захотим ее коллекционировать, сама ускользающая красота, которая заставляет нас искать, будет исчезать всякий раз, как мы втыкаем булавку в новый экземпляр. Красота здесь, но ее здесь нет. Вот она в птице, в песне, в закате, но ее здесь нет.

В любом разговоре о красоте а особенно в нашем случае, коль скоро мы предполагаем, что красота указывает на чтото, лежащее вне ее самой, невозможно не упомянуть две вещи, о которых мы уже говорили. С одной стороны, нельзя не признать, что красота, будь то природа или продукт человеческого творчества, с могучей силой способна пробуждать в нас глубокие чувства трепета, удивления, благодарности и благоговения. Почти все люди порой это испытывают, хотя они могут спорить о том, какие именно объекты пробуждают эти чувства и почему. С другой же стороны, мы должны понимать, что эти споры и загадки вынуждают нас, даже если мы не стремимся прослыть циниками и ниспровергателями, думать, что все это зависит от нашей психики, воображения или генов. Некоторые считают, что это вложила в нас эволюция: вам нравится этот пейзаж только потому, что ваши отдаленные предки умели находить пищу именно в таких местах. Другие ссылаются на бессознательные сексуальные фантазии: вот почему мальчики любят наблюдать, как поезда въезжают в туннели. Вполне правдоподобно объяснение, что дело здесь в переживании удовольствия: скажем, нас привлекает картинка с пирушкой потому, что мы сами хотели бы очутиться за тем нарисованным столом. Похоже, нам следует соединить две вещи: красота одновременно и призывает нас выйти за пределы себя, и обращается к нашим глубинным чувствам.

Некоторые философы, начиная с Платона, предприняли попытку такого соединения. Они предположили, что и сам естественный мир, и его отображение в искусстве на самом деле отражают высший мир, где нет пространства, времени и (особенно) материи. Этот мир, который Платон называл миром идей, по его теории есть наивысшая форма реальности. В нашем мире мы видим только слепки или тени объектов высшего мира. Это означает, что все в нашем мире и на самом деле указывает на мир иной, который мы можем научиться созерцать и даже бескорыстно любить. Если же мы об этом не знаем, но просто принимаем красоту природы и творчество человека как нечто самостоятельное, при ближайшем рассмотрении окажется, что все сводится исключительно к нашим субъективным ощущениям. Красота нашего мира указывает на мир иной.

В какомто смысле эта гипотеза привлекательна. Она хорошо объясняет многие наши переживания. Однако для трех великих монотеистических религий (по крайней мере, в их самых широко распространенных версиях) она заходит слишком далеко. Да, можно говорить, что красота в нашем мире загадочна, преходяща и порой не слишком глубока, а за ней кроется разложение и гниль. Но если мы сделаем еще один шаг, то начнем говорить о том, что нынешний мир пространства, времени и материи плох сам по себе. Если это указатель, то он сделан из дерева, которое уже начало гнить. Если это голос, то голос безнадежно больного, который рассказывает о стране здоровья, куда сам уже не в силах добраться. С точки зрения великих традиций иудаизма, христианства и ислама это ложь. Великие монотеистические религии заявляют, вопреки всем фактам, которые, казалось бы, свидетельствуют об обратном, что нынешний мир пространства, времени и материи был и остается благим творением благого Бога.

Кроме того, объяснение Платона противоречит опыту человека любой культуры и любой эпохи. В тот самый момент, когда мы готовы сдаться и признать, что все это просто обман, просто работа восприятия, что все это можно объяснить нашими инстинктами или генетикой, мы поднимаем глаза и смотрим на дальние холмы, или вдыхаем запах только что собранного сена, или слышим песню птицы и снова заявляем, подобно доктору Джонсону, ударившему ногой по камню: это реально, это вне нас, это не просто воображение. Небеса и земля наполнены славой, и эта слава упорно сопротивляется тому, чтобы ее приравняли к внутренним ощущениям наблюдателя.

* * *

Но чья это слава?

Христиане скажут или даже пропоют вам, что это слава Бога Творца. Отзвуки именно Его голоса разносят скалы и возвещает закат. Именно Его силу мы ощущаем, глядя на волны в бурю или слушая рев льва. Именно Его красоту отражают разнообразные лица и тела людей.

Циник может напомнить нам, что люди сваливаются со скал, теряются во мраке после заката, тонут в волнах и справедливо опасаются львов, лица стареют, а красивые тела становятся тучными и нездоровыми, но и здесь мы, христиане, не скажем, что ошибались. Мы не станем пользоваться запасным выходом Платона, говоря, что на самом деле реальный мир не есть мир пространства, времени и материи, но иной мир, в который можно убежать. Мы скажем, что реален именно наш мир и что, хотя он находится в дурном состоянии, он будет исправлен. Другими словами, мы расскажем о том, о чем говорилось в главе 1: историю о добром Творце, желающем навести в мире тот благой порядок, который входил в первоначальный замысел о творении. Мы расскажем о Боге, который, хотя бы иногда, совершает два деяния причем мы знаем, что они оба желанны для нас: завершает начатое Им дело и приходит избавить тех, кто потерян и порабощен в этом мире в его плачевном состоянии.

Мысль, что Бог приходит одновременно и чтобы спасти, и чтобы довести дело творения до конца и все в нем исправить, постоянно звучит в книге величайшего пророка Древнего Израиля Исайи. В одиннадцатой главе он представляет нам картину мира, который был исправлен: здесь волк лежит рядом с ягненком, а земля наполнена славой Божьей, как вода покрывает море. Эта яркая картина особенно удивительна потому, что в шестой главе той же книги пророк видит ангелов, которые возвещают, что вся земля исполнена славы Божьей. Здесь нам, естественно, хочется спросить автора: земля уже сейчас наполнена славой Божьей или же это совершится в будущем? А если же мы думаем о красоте, мы можем спросить: нынешняя красота уже достигла полноты и совершенства или же она лишь указывает на чтото в будущем? А может быть, мы зададим самый мучительный вопрос, прижав автора к стенке: если земля полна Божьей славы, то почему же здесь столько боли и мук, столько плача и отчаяния?

Пророк (или некто, придавший книге ее окончательную форму) мог бы дать ответы на все эти вопросы, но это были бы не такие ответы, которые можно записать на почтовой открытке. Мы пока не готовы к разговору о них. На данном этапе нам просто необходимо вспомнить о том, что авторы как Ветхого Завета, так и Нового Завета, которые знали о страданиях нашего мира не меньше, чем мы с вами, никогда не отказывались от того утверждения, что тварный мир есть благое творение благого Бога. Они жили с этим напряжением. Они не утешали себя тем, что нынешний тварный мир это нечто убогое и второсортное, быть может (как думали некоторые платоники), порождение неумелого и второсортного бога. Вместо этого они говорили о Боге Творце, который захотел избавить и исправить этот прекрасный мир. И при этом они рассказывали историю, о которой нам еще предстоит поговорить в дальнейшем, и в рамках их истории нынешний мир действительно указывал на более полную красоту и более глубокую истину. Это подлинная нотная рукопись, часть великого произведения. И тогда можно спросить: на что же похоже все произведение, и как мы можем услышать здесь музыку, которую создал великий композитор?

Здесь важно понять, что целостное произведение уже существует в замысле его автора. На данный момент у нас нет ни нужных инструментов, ни музыкантов, которые могли бы его сыграть. Но когда они появятся, нотная рукопись, которую мы уже сегодня держим в руках нынешний мир с его красотой и противоречиями, действительно станет частью целого произведения. Пробелы в той части, что у нас есть, будут восполнены. То, что нам кажется сейчас бессмыслицей, обернется такой гармонией и совершенством, о которых мы не могли и мечтать. И те места, которые уже сегодня кажутся нам почти совершенными, где недостает совсем немногого, обретут законченность. Христианская история несет в себе такое обещание. В одном месте Нового Завета звучит великое утверждение: царства этого мира станут Царством Божьим, подобным образом красота этого мира облечется в красоту Бога и не просто в красоту самого Бога, но в ту красоту, каковую он, Бог Творец par excellence, воссоздаст в нынешнем мире, когда тот будет спасен, исцелен, восстановлен и завершен.

* * *

Недавно я выступал с лекцией о тех же предметах, о которых мы говорим сейчас: о справедливости, духовности, взаимоотношениях и красоте. И после лекции мне сразу задали вопрос: почему я не осветил такую тему, как истина. Этот вопрос закономерен. В какойто мере тема истины пронизывает все, о чем мы говорили выше, и мы не оставим его и в дальнейшем.

В большинстве главных философских систем вопросы Что есть истина? и Как мы можем об этом узнать? занимали центральное место. И конечно, это заставляет нас задавать новые мучительные вопросы, которые волновали всех мыслителей: что мы подразумеваем под истиной, что такое для нас знать? Я же пока лишь пытался рассмотреть четыре темы, которые ставят перед людьми разных культур сложные вопросы и указывают на нереализованные возможности. Некоторые вещи в любом обществе могут служить указателями пути к чемуто крайне важному, хотя их труднее измерить, чем расстояние от Лондона до НьюЙорка, или описать процесс приготовления вареной моркови. И, как я полагаю, они указывают на нечто настолько значительное, что его истина куда глубже наших и имеет иную природу. Более того, если это истина другой природы, можно думать, что для ее понимания нужна какаято иная форма познания. И в свое время мы еще об этом поговорим.

Мы живем в чрезвычайно сложном мире, где мы, люди, вероятно, наиболее сложные существа. Один великий современный ученый говорил, что когда мы смотрим в микроскоп на самые мелкие объекты изо всех возможных или обозреваем через телескоп необъятные космические пространства, самый интересный предмет во всем мире находится гдето в пяти сантиметрах по эту сторону от объектива это человеческий мозг, психика, воображение, память, воля, личность и тысячи других, которые мы выделяем в отдельные категории, но которые разными способами переплетаются в функциях мозга и в нашей непростой, неповторимой личности. Нам следует полагать, что мир и наши взаимоотношения с ним не менее многогранны, чем мы сами. И если существует Бог, следует предположить, что Он, по крайней мере, не менее сложен.

Мне приходится об этом говорить по той причине, что многие люди, как только разговор о смысле жизни или о возможности существования Бога становится достаточно сложным, начинают протестовать. Однако если в мире существует музыка и сексуальность, смех и слезы, горы и математика, орлы и дождевые черви, статуи и симфонии, снегопады и закаты, а мы, люди, живем посреди всего этого, то как в таком мире вопрос об истине, реальности, познании может не быть крайне трудным, куда более трудным, чем ряд простых вопросов, на которые можно ответить да или нет? Это должная мера сложности и должная мера простоты. Чем больше мы узнаем, тем сильнее убеждаемся в том, что мы, люди, чрезвычайно сложно устроены. А в то же время в жизни немало моментов, когда мы понимаем, что все достаточно просто.

Подумайте об этом. Момент рождения, момент смерти, радость любви, открытие своего призвания, начало опасной болезни, сильная боль, ярость, когда нам чтото мешает стоять на ногах. В подобные минуты все сложности человеческой жизни собираются вместе, чтобы стать одним простым восклицательным знаком или, быть может, знаком вопроса, криком радости или боли, взрывом смеха или приступом рыданий. Внезапно богатое и гармоничное многообразие нашего генетического багажа как бы поет в унисон и говорит: Вот оно! хорошему или ужасному вокруг нас.

Мы чествуем и прославляем нашу сложность и нашу простоту через пять вещей, которыми мы занимаемся постоянно. Мы рассказываем истории. Мы соблюдаем обычаи. Мы создаем красоту. Мы сотрудничаем с другими людьми. Мы обдумываем свои убеждения. Разумеется, список можно продолжить, но пока нам достаточно этого. И все эти занятия пронизаны любовью и болью, страхом и верой, поклонением и сомнением, поиском справедливости и духовности, блаженством и муками взаимоотношений между людьми. И если существует то, что можно назвать истиной в некоем абсолютном смысле, то она должна иметь отношение ко всему этому и наполнять его смыслом.

Истории, ритуалы, красота, работа, убеждения. И здесь я не имею в виду исключительно писателей, драматургов, художников, рабочих и философов специалистов в разных сферах. Я говорю обо всех нас. И я также не говорю только лишь об особых случаях: о резких поворотах судьбы, о свадебных ритуалах и так далее. Я говорю о повседневной жизни. Вот вы приходите домой после работы. Вы рассказываете о том, что случилось. Вы слушаете истории, которые вам рассказывают по телевизору или по радио. Вы совершаете простой, но полный определенного смысла ритуал приготовления пищи, накрываете на стол и делаете тысячу обычных вещей, которые говорят: вот кто мы такие (или, если вы живете один: вот кто я такой), вот где мы можем быть сами собой. Вы ставите на стол букет цветов или убираетесь в комнате. И время от времени вы разговариваете обо всем этом.

Если выкинуть из жизни какойто из этих элементов (историю, ритуал, красоту, работу или представления), как нередко бывает, жизнь станет менее человечной. Наша сложная жизнь, в малом и в великом, состоит из всевозможных сочетаний этих вещей. Все эти элементы жизни переплетаются в единой картинке, которая непрестанно меняется, словно узоры в калейдоскопе. И христианская история обращена именно к этому сложному миру, которому она должна придать смысл. И в этом многообразии нам следует осторожно использовать слово истина.

Представители последнего поколения людей на Западе состязаются в борьбе за истину, как две команды, которые пытаются перетащить канат на свою сторону. Одна команда пытается свести истину к фактам. к тому, что можно доказать таким же образом, как мы доказываем, что нефть легче воды или даже что дважды два четыре. Люди второй команды полагают, что всякая истина относительна и что за любой претензией на обладание истиной кроется претензия на обладание властью. Обычные же смертные, плохо разбирающиеся в этом состязании с его социальными, культурологическими и политическими аспектами, могут просто ощущать неуверенность относительно истины, тем не менее понимая, что она важна.

То, что мы называем истиной, будет меняться в зависимости от предмета обсуждения. Если я хочу отправиться в город, мне очень важно знать, истинен ли ответ человека, сказавшего, что мне нужно сесть в автобус номер 53, или нет. Но не все истины относятся к подобной категории вещей, которые можно проверить. Если за вопросом о справедливости стоит какаято истина, то она должна гласить, что наш мир не предназначен для жизни в состоянии нравственного хаоса. Однако здесь можно спросить о смысле слова предназначен и о том, как мы можем узнать о предназначении чеголибо. А какая истина может стоять за нашей жаждой духовности? Что человек получает удовлетворение, когда исследует духовную сторону своей жизни? Или нечто большее: что мы созданы для взаимоотношений с иным Существом, которое можно познать только через духовность? И если говорить о взаимоотношениях, то где там истина? В самих отношениях, в том, что мы истинны друг с другом, что, разумеется, не сводится к истине об автобусе номер 53 и ей подобным. Мы уже говорили по поводу красоты, что ее нельзя отождествить с истиной, иначе мы рискуем упразднить истину, поскольку, как мы уже убедились, красота, которую мы видим, хрупка и амбивалентна.

Вопрос о смысле глагола знать также заслуживает дальнейшего исследования. Знать глубинные истины, которые мы упоминали, это скорее похоже на тот смысл, который мы вкладываем в это слово, говоря, что знаем такогото человека, чем на знание о том, что в город идет такойто автобус. Иногда на это уходит немало времени, здесь нужно доверие, и во многом, узнавая человека, мы действуем методом проб и ошибок. При таком познании субъект взаимодействует с объектом, так что здесь никогда не отделишь чисто субъективное от чисто объективного.

Есть одно удачное слово, описывающее такое глубокое и богатое познание самой глубокой и богатой истины: любовь. Но прежде чем мы начнем о нем говорить, нам нужно сделать глубокий вдох и нырнуть в глубину той истории, которая с точки зрения христианской традиции придает смысл нашему стремлению к справедливости, духовности, взаимоотношениям и красоте, а также к истине и любви. Нам пора приступить к разговору о Боге. Это все равно что сказать: нам пора научиться смотреть на солнце.


Глава 6 из 20« Первая«567»Последняя »

Пожертвования на развитие сайта

Вы скачиваете книгу: Настоящее христианство. Раздел: Протестантизм-1.

Скачать книги с Яндекс-диска:

Функцию "скачать всё" использовать не рекомендую по причине большого объёма информации. Предпочтительнее скачивать книги по разделам.