30. Две ставки, две притчи

Существует ли где–нибудь рай земной, где под шепот масличных листьев люди могут жить с кем пожелают, и иметь все, что им надо, и наслаждаться покоем в тени и прохладе? Или же жизнь всех людей… переломана, полна смятения и муки и лишена романтики? Неужто жизнь — это лишь отрезок времени с одного конца которого — младенческая слабость и плач, а с другого — агония и смерть?

Форд Мэдокс Форд, «Хороший солдат».

Итальянский писатель Умберто Эко рассказывает, как в возрасте 13 лет он отправился вместе с отцом на футбольный матч. Умберто не интересовался спортом. Сидя на стадионе, он рассеянно наблюдая за игрой, но отвлекся. «Я как бы издали следил за бессмысленными перемещениями людей по полю, я чувствовал, как стоявшее высоко в небе полуденное солнце окутывает все пронзительным светом. На моих глазах происходило космическое, лишенное значения действо… Тогда я впервые усомнился в существовании Бога и решил, что мир — вымысел, не имеющий цели»[49].

Сидящему высоко на трибунах подростку почудился этакий «вид сверху». Ему показалось, что нечто подобное видит и Бог. С Божьих высот нелепая людская возня кажется столь же бессмысленной, как нелепая суета взрослых мужчин, пинающих кожаный мяч. Эко пришел к выводу, что «наверху» нет никого, кто бы наблюдал за событиями на этой планете, а если «наверху» кто–нибудь и есть, то земная жизнь интересует его так же мало, как Умберто — футбол.

Образ, приведенный Умберто Эко, возвращает нас к принципиальному вопросу веры, к вопросу, от которого зависит все остальное: Есть ли там кто–нибудь? Мы мечемся в бессмысленном хаосе, объятые «благодушным безразличием вселенной»? Или мы играем некий спектакль для заинтересованного Зрителя? Иов получил ослепительное откровение. Но как быть нам? Для нас нет более важного вопроса. Спустя пять лет после беседы, которая послужила толчком к написанию этой книги, я вновь встретился с моим разочаровавшимся другом Ричардом. Мы подробно обсудили с ним эту проблему.

Когда Ричард впервые пришел ко мне, он походил на брошенного любовника в первую пору разлуки и отчаяния. Бог обманул его. Глаза молодого человека полыхали гневом. Когда мы встретили через пять лет, я убедился, что годы смягчили его. Страсть еще прорывалась в некоторых его репликах, но теперь гнев смешивался с тоской, с ностальгией. Он так и не сумел полностью забыть Бога. Он все еще болезненно ощущал Его отсутствие — нечто похожее на боль в ампутированной конечности. Даже если бы я не заговорил о вере, к этому вопросу вернулся бы сам Ричард — все еще оскорбленный, все еще чувствующий, что его предали.

И вот, что он сказал мне с удивлением:

— Не могу понять, Филип, мы с тобой читали одни и те же книги, у нас много общего, ты понимаешь мои сомнения, мое разочарование… Но все же ты сохранил веру, а я ее утратил. В чем между нами разница? Откуда ты черпаешь веру?

Я поспешно перебирал в уме разные варианты ответов. Я мог бы привести аргументы «в защиту Бога» — рассказать о Божьем замысле, который обнаруживается в творении, о пришествие Иисуса, о свидетельствах в пользу Воскресения. Но Ричард знал все это не хуже меня, однако знания не привели его к вере. К тому же и моя вера родилась не из этих доказательств. Она возникла сама по себе темной февральской ночью в общежитии Библейского колледжа. Я попытался рассказать Ричарду про ту ночь.

Ночь веры

Я уже упоминал, что учеба в Библейском колледже стала для меня поначалу периодом сомнений и скептицизма. Я научился изображать «духовность» — семинаристу приходится прибегать к такого рода симуляции, чтобы заработать хорошую оценку. Каждому студенту предписывалось взять на себя некое послушание — проповедовать на улице, навещать заключенных или больных. Я записался на «работу в университете».

По субботам я отправлялся в студенческий клуб Университета Южной Каролины и проводил вечер перед телевизором. От меня требовалось сидеть там и «свидетельствовать». На следующей день я составлял подробные отчеты о людях, с которыми я якобы обсуждал вопросы веры. По–видимому, вымысел мне вполне удавался — никто меня не перепроверял.

Кроме того необходимо было еженедельно встречаться для молитвы с четырьмя другими семинаристами, также участвовавшими в работе со студентами. Эти встречи всегда проходили по одной и той же схеме: сперва молился Джой, затем Крэг, затем Крис, затем второй Джой, а потом все они вежливо выжидали секунд десять. Но я никогда не произносил вслух молитву, так что после короткой паузы мы все расходились по своим комнатам.

Но однажды вечером в феврале ко всеобщему изумлению — и своему тоже — я произнес молитву. Не знаю, как это получилось. Я не собирался молиться. Но когда оба Джоя, Крэг и Крис произнесли привычные слова, я вдруг услышал собственный голос. «Господи!» — начал я и почувствовал, как сгущается напряжение.

Насколько помню, я сказал примерно так: «Господи, вот мы перед Тобой, и нам поручено заботиться о десяти тысячах студентов университета Южной Каролины, которых ждет ад. Ты знаешь, что мне все равно, попадут они в ад — если он, конечно, существует — или нет. И мне наплевать, попаду ли я туда сам».

Тот, кто никогда не учился в Библейском колледже, не поймет, как подействовали мои слова на соучеников. Я мог бы с тем же успехом раскинуть карты Таро или принести в жертву младенца. Однако никто из студентов не попытался прервать меня, и я продолжал молитву.

Почему–то я заговорил о добром самарянине. Мы, семинаристы из Библейского колледжа, должны были печься об университетских студентах, словно самарянин о еврее, лежавшем на обочине в луже крови. Но я не испытывал к ним подобной любви. Я вообще к ним ничего не испытывал. Так я и сказал.

И тут ЭТО случилось. Во время молитвы, как раз когда я расписывал, как мало меня волнуют люди, которым я должен сочувствовать, я увидел происходящее в ином свете. В тот самый миг, когда я говорил, мои слова обратились в видение. Я увидел самарянина в старинном костюме — в платье и тюрбане. Он склоняется над грязной, окровавленной, скорченной фигурой на земле. И внезапно оба персонажа представшей мне сцены преобразились: у доброго самарянина оказалось лицо Иисуса, а в еврее — несчастной жертве разбойников — я с ужасом узнал самого себя.

Словно при яркой вспышке я видел, как Иисус наклоняется и влажной тряпкой обтирает мои раны, смывает с них кровь. И вот, когда Он склонился надо мной, я увидел, как я — несчастный, израненный разбойниками — поднимаю веки, раскрываю губы и словно в замедленной съемке плюю Ему в лицо. Я видел это совершенно отчетливо, хотя не верил ни в какие видения, ни в достоверность Библии, ни даже в Иисуса Христа. Это потрясло меня. Я оборвал молитву, встал и вышел из комнаты.

В тот вечер я попытался обдумать произошедшее. То было не совсем видение — скорее галлюцинация, оживившая притчу и придавшая ей неожиданный этический поворот. И все же я не мог просто отмахнуться от случившегося. Что значило это видение? Было ли оно подлинным? Я не знал. Но самоуверенность моя поколебалась. Прежде я искал убежища в агностицизме, но теперь я его лишился. Я увидел самого себя в новом свете. Быть может, при всей своей заносчивости и насмешливом скептицизме я более других нуждался в помощи?

В ту ночь я написал своей невесте короткую записку. Со всей осторожностью я сообщал: «Мне кажется, сегодня я впервые получил подлинный религиозный опыт. Мне нужно подождать несколько дней, прежде чем я буду готов это обсудить».

И снова о пари

Я рассказал эту историю Ричарду. Он слушал с искренним интересом. Тот миг полностью изменил мою жизнь. До того я бы счел безумцем всякого, кто предсказал бы мне, что я посвящу свою жизнь написанию книг о христианской вере. Но с той февральской ночи начался медленный и упорный возврат назад, к тем ценностям, которые я прежде отвергал как религиозную чушь. Я обрел зрение, которое позволило мне уверовать в невидимый мир.

Ричард принял мои объяснения вежливо, но они его не убедили. Он напомнил, что можно подобрать и другие объяснения произошедшему. В течение нескольких лет я противился всем тем верованиям, которые в меня с детства вложили в крайне консервативной церкви. Это привело к внутреннему разладу. Я долго не молился, а потому первая моя молитва — пусть совершенно неожиданная, «вслепую» — превратилась в излияние эмоций и даже повлекла за собой «откровение» в виде визуализированной притчи о добром самарянине.

Слушая Ричарда, я невольно улыбался, узнавая в нем самого себя. Этими же словами и я отметал все свидетельства своих соучеников, но с той февральской ночи я стал смотреть на них по–другому.

Мы с Ричардом объясняли одно и то же явление по–разному: он смотрел на луч сбоку, а я поднимался взглядом по лучу вверх. У Ричарда имелись разумные аргументы, у меня — тоже. Главным доказательством мне казалась неожиданная, глубокая перемена в моей жизни. Однако обращение кажется убедительным лишь изнутри или когда рассказываешь о нем другому обращенному. Мы же с Ричардом вернулись, проделав круг, к началу нашей беседы пятилетней давности: мы снова заговорили о таинстве веры, как бы ни возмущало Ричарда это слово.

Мне хотелось как можно яснее объяснить Ричарду, что такое вера, но это было не в моих силах. Я распознавал в Ричарде беспокойство, отчуждение, в каком я сам жил когда–то, пока Бог постепенно не исцелил меня. Но я не мог вживить свою веру в Ричарда. Веру каждый обретает сам для себя.

В ходе этой беседы я понял, насколько значимо было для мира пари, заключенное Богом в Книге Иова. Я пытался сосредоточиться на точке зрения Бога: Бог рисковал будущим человечества, поставив на любовь к Себе одного–единственного человека. Не думаю, чтобы кто–нибудь мог вполне постичь суть этой ставки, но не говорил ли нам Иисус, что в конце истории все сведется к одному вопросу: «Но Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?»

А вот и позиция человека в этом пари: Иов должен был поставить на Бога или против Него. Иов перебирает все свидетельства — по ним Бог не заслуживает большого доверия, и все же, плача, возмущаясь, сопротивляясь, Иов решается поставить на Бога.

Каждому из нас приходится выбирать: жить так, словно Бог существует, или так, словно Его нет. Когда Умберто Эко сидел высоко на трибуне стадиона и безучастно смотрел футбольный матч, он нащупал под полуденным солнцем главный вопрос своей жизни — главный вопрос жизни вообще: Есть ли кто–нибудь там, на небесах? Ответ на этот вопрос упирается в вопрос о вере — ибо верой и только верой праведный жив будет.

Две притчи

Я хочу завершить эту книгу двумя историями из жизни — я расцениваю их как притчи о двух альтернативах: жизни в вере и жизни без веры.

Первую притчу я нашел в проповеди Фредерика Бюхнера:

«Эта история возможна только в XX веке. Она так ужасна, что ее трудно повторять. Мальчик двенадцати–тринадцати лет в приступе безумного гнева и отчаяния схватил ружье и разрядил его в своего отца. Отец умер — не сразу, но умер. Когда полицейские спросили мальчика, зачем он это сделал, подросток ответил, что не мог больше выносить своего отца. Он ненавидел отца. Отец слишком многого от него требовал, все время к нему придирался. Мальчика отправили в исправительное заведение. Дежуривший ночью охранник услышал какие–то звуки в помещении, где содержался юный преступник. Прислушавшись, он понял, что мальчик всхлипывает в темноте, повторяя: «Где мой папа?! Где мой папа?!»[50]

Бюхнер называет эту историю «притчей о жизни каждого из нас». Современное общество похоже на этого мальчика, угодившего в тюрьму: все мы убиваем своего Отца. Мало кто из мыслителей, писателей, кинематографистов или авторов телепрограмм воспринимает Бога всерьез. Бог — анахронизм, мы переросли Его. Современный мир поставил против Бога: слишком уж много вопросов Он оставил без ответа, слишком часто Он разочаровывал нас»[51].

Трудно жить, лишившись всякой уверенности. Мы все еще слышим всхлипы, подавленные жалобы, плач об утрате — ими заполнены книги, фильмы, почти все современное искусство. Альтернативой разочарованию в Боге представляется лишь разочарование без Бога. («Внутри меня всегда, вечно царит ужасная боль, странная, яростная пытка — тоска по чему–то за пределами этого мира», — говорил Бертран Рассел.)

Я видел боль утраты в глазах Ричарда, вижу ее и сейчас. Он говорит, что не верит в Бога, и все же постоянно возвращается к этой теме. Слишком много он говорит о Нем. Откуда обида на предательство, если Предателя не существует?

Притча Фридриха Бюхнера рассказывает об утрате отца; есть и другая притча — об обретении отца. Это тоже подлинная история — я сам ее пережил.

Как–то раз на выходные я приехал к матери, живущей в семистах милях от меня. Мы стали вспоминать прошлое, как обычно бывает в разговоре родителей со взрослыми детьми, достали из шкафа большую коробку со старыми фотографиями, перебирали тонкие прямоугольные картоночки, отразившие весь мой путь из младенчества в юность: вот я в костюме ковбоя или индейца, вот в театральном наряде на первой школьной постановке, вот мои игрушки, занятия музыкой, а вот выпускной вечер в средней школе, в старшей школе и, наконец, в колледже.

Среди фотографий я наткнулся на изображение младенца, помеченное на обороте моим именем. Ничего особенного в этом портрете не было — ребенок как ребенок, толстощекий, лысый, с пустым, несфокусированным взглядом. Однако фотография была смята, поломана, словно ее жевал какой–то зверек. Я спросил маму, зачем она хранит испорченное фото — разве у нее мало хороших снимков?

Тут надо кое–что пояснить о нашей семье: когда мне исполнилось десять месяцев, мой отец заразился полиомиелитом. Болезнь распространилась на спинной мозг и через три месяца, вскоре после моего дня рождения, он умер. В двадцать четыре года мой отец оказался полностью парализован, мышцы отказали, ему пришлось доживать последние дни внутри большого металлического цилиндра, заменившему ему легкие. Мало кто навещал его — в 1950–х люди боялись полиомиелита столь же истерически, как сейчас СПИДа. Единственному постоянному посетителю — моей матери — приходилось садиться так, чтобы отец мог смотреть на нее в зеркало, привинченное к его железному панцирю.

Мама рассказала мне, что фотографию она сохранила на память. Во время болезни отца эту фотографию по его просьбе прикрепили на его металлическом легком. Он хотел видеть лицо своей жены и лица своих сыновей. Матери пришлось кое–как воткнуть фотографии между железными болтами. Вот почему мой младенческий снимок был так сильно смят.

Я почти не видел отца с тех пор, как его положили в больницу. Детей в инфекционное отделение не пускали. К тому же я был слишком мал — я все равно бы ничего не запомнил. Когда мама рассказала историю этой измятой фотографии, меня охватило странное, сильное чувство. Как необычно! Меня любил человек, которого я, можно сказать, и не знал. В последние месяцы своей жизни отец неотрывно глядел на три образа, составлявшие его семью — мою семью. Больше ничего в его поле зрения не попадало. Что делал он, лежа там целыми днями? Молился за нас? Да, конечно. Любил нас? Безусловно. Но как парализованному человеку выразить свою любовь к маленьким детям, которых даже не допускают в его комнату?

С тех пор я часто вспоминал об этом снимке, об одном из немногих звеньев, соединяющих меня с неведомым мне отцом. Когда отец умер, ему было на десять лет меньше, чем мне сейчас. Человек, которого я не помню и даже не могу себе представить, проводил целые дни, думая обо мне. Он посвящал мне свое время, остаток своей жизни. Он любил меня так, как это было в его силах. Быть может, он и сейчас продолжает меня любить — в ином месте, в ином измерении. Быть может, мне будет дано время, много времени, чтобы восстановить отношения, столь жестоко оборванные в самом начале.

Я рассказываю здесь свою историю, ибо чувства, которые я испытал при виде смятой фотографии, в точности совпадают с опытом, пережитым мною февральской ночью в общежитии колледжа, когда я впервые ощутил Бога. Я понял: Там Кто–то есть. Кто–то наблюдает за жизнью, проходящей на планете Земля. Более того — Он любит меня. То было поразительное ощущение нежданной, немыслимой надежды, нового, всепоглощающего упования. Вот на что я сделаю в своей жизни ставку.

[2] Лоне Эйсли, Швыряющий звезды, 64–65.

[3]  Уильям Томпсон, Когда падающие тела выходят на свет, 24–25.

[4] Применительно к Богу выражение «Он учится» может показаться странным, ведь для нас обучение — это интеллектуальный процесс, заключающийся в постепенном движении от незнания к знанию. Разумеется, к Богу неприменим разворачивающийся во времени процесс, а также и само состояние неведения, но Он принимает новый опыт, каким стало, например, создание свободных человеческих существ. В этом же смысле Послание к Евреям говорит, что Иисус «страданиями навык послушанию».

[5] Дуглас Джон Холл, Бог и человеческие страдания, 156.

[6] Гревилл Макдональд, «Джордж Макдональд и его жена», 172

[7] Дж. P.P. Толкиен, «Избранное», 68–69.

[8] Многих людей пророческое видение грядущего века отнюдь не утешает. «Журавль в небе, — ворчат они. — Церковники твердили эти обещания веками, чтобы оправдать рабство, насилие и всяческую несправедливость. Они навязывали беднякам надежду на загробное воздаяние, чтобы те поменьше требовали на земле». Эта критика справедлива, поскольку церковьв самом деле злоупотребляла видениями пророков, однако ничего подобного этим пустым посулам вы не найдете у самих пророков. Амос, Осия, Исайя и Иеремия постоянно требуют, чтобы люди здесь и сейчас заботились о вдовах, сиротах, иноземцах, очищали коррумпированные суды и извращенные религиозные институты. Народ Божий не должен сидеть сложа руки, ожидая, пока Бог вмешается и все исправит. Нет, он должен представить себе новое небо и новую землю и всей душой устремиться к тому, что Бог совершит в свой срок.

[9] Пересказ «Философских фрагментов» Серена Кьеркегора (31–43).

[10] Фридерих Бюхнер, Голодная тьма, 13–14.

[11] Перевод Якова Фельдмана.

[12] Колин Браун, Чудеса и пытливый ум, 10.

[13] Джордж Макдоналд, Главное в жизни: надежда Евангелия, 24.

[14] Чарльз Уильяме, Он спустился с небес, 115.

[15] Я понимаю, сколь сложно учение о Троице. Разумеется, и в Ветхом Завете ощущается деятельность Отца и Сына, и все же мы, видимо, не можем постичь полноту Троицы до Воплощения и Пятидесятницы. Каждое из этих событий открывало некую новую, прежде неведомую истину о Боге, каждое — меняло наши представления о Нем.

[16] Клайв Льюис, «Последняя ночь мира», 9.

[17] Фридерих Бюхнер, Комната памяти, 142.

[18] Пер. с. Степанова.

[19] Мэг написала сильные и трогательные книги о своих детях: «Домой — за Джой», «Я буду на небе раньше тебя», «Главный день жизни».

[20] Джон Маккварри, обсуждая участь человечества в книге «Смирение Бога», говорит: «Чтобы учение о первородном грехе не сделалось всеподавляющим, следует противопоставить ему учение о первородной праведности. Ветхозаветное повествование вполне убедительно показывает, что прваведность первичнее греха».

[21] Ответ Дугласа напомнил мне слова доктора Пола Бренда. На вопрос: «Где же Бог, когда я страдаю?» — Бренд возразил: «Бог в вас, в том, кто страдает, а не в том, что причиняет страдания».

[22] Фридсрих Бюхнер, «Досужие домыслы», 46.

[23] Антропологи обнаруживают такие же проблемы восприятия среди первобытных народов. Когда туземцу Новой Гвинеи предъявляют фотографию леса, он различает только цветовые пятна на плоской бумаге — требуется опыт, чтобы «увидеть» трехмерный образ, переданный двухмерной фотографией, — птиц, деревья, ручьи.

[24] Мартин Лютер был отнюдь не столь любезен. «Человеку, спросившему, что делал Бог до создания мира, блаженный Августин отвечал: «Он находился в Самом Себе». Когда же мне задали подобный вопрос, я ответил: «Он создавал ад для таких вот праздных, настойчивых, суетных и любопытных душ, как твоя».

[25] Блаженный Августин, Исповедь, Глава 11.

[26] Различием в восприятии можно, вероятно, объяснить и одну из странностей пророков: они зачастую не сообщают, произойдет ли описываемое ими событие, вторжение, землетрясение, пришествие Мессии или воссоздание земли на следующий день или через тысячу лет, или через несколько тысяч лет; предсказания о ближайших и весьма отдаленных событиях порой соединяются в пределах одной–двух фраз. Так звучит знаменитое пророчество Исаии: «Итак Сам Господь даст вам знамение: се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил», — к этому стиху примыкают еще два, указывающие, что пророчество сбылось в дни Исаии (многие ученые полагают, что то был ребенок самого Исаии), и тем не менее окончательным осуществление пророчества Матфей связываете рождеством Иисуса. Исследователи Библии определяют это свойство пророчеств особыми терминами: двойное или тройное осуществление, часть вместо целого, творческая бисоциация.

Бог охватывает все время, и последовательность Ему не так важна. Ничего удивительного, что вторжение Вечного во время порождает эхо, звучащее не только в эпоху Исаии, но и в дни Марии, и в наши дни.

[27] Тому порукой американские христиане, побывавшие в церквях таких стран, как Эфиопия и Китай.

[28] Клайв Льюис, «Сила молитвы».

[29] Пер. А. Широченской.

[30] Уильям Джеймс, «Разнообразие религиозного опыта», 233.

[31] Клайв Льюис, «Бремя славы».

[32] Клайв Льюис, Бог под судом, 212.

[33] Элизабет Баррет Браунинг (1806–1861) — английская поэтесса, жена поэта Роберта Браунинга. — Прим. ред.

[34] Самуэль Пепис (1633–1703) — член английского парламента, крупный чиновник Адмиралтейства при короле Иакове II. Наиболее знаменит своими дневниками, которые были опубликованы в XIX веке и являются подробнейшим и интереснейшим документом Эпохи Реставрации. — Прим. ред.

[35] Клайв Льюис, «Размышления христианина», 37.

[36] Кортиев орган  — назван по имени итальянского гистолога Альфонсо Корти, микроскопический концевой аппарат слухового нерва. Помещается в улитке уха и заключает в себе окончание слухового нерва. Кортиев орган служит для восприятия высоты и характера звуковых колебаний. — Прим. ред.

[37] Юрген Мольтман, «Бог — в творении», 244.

[38] Клайв Льюис, «Боль утраты».

[39] «Облако неведения» — средневековый английский духовный трактат, написанный в XIV веке неизвестным монахом. Трактат обращен к ученику, который хочет постичь Бога не разумом, а с помощью «обнаженного намерения» или «слепой любви». — Прим. ред.

[40] Аллан Боэсаль, «Если веришь», Реформатский журнал (Ноябрь 1985),

[41] Бертран Артур Уильям Рассел (1872-1970) — английский математик, философ и общественный деятель, лауреат Нобелевской премии по литературе. Считал себя агностиком.

[42] Эли Визель, «Божьи посланцы», 233.

[43] Бог по милости Своей может ответить на молитву, вызванную смешанными побуждениями. Он способен помочь взывающему «Господи, избавив. Но это в Его воле, а не в нашей.

[44] Испанский мистик Мигель де Унамуно в беседе с крестьянином высказал предположение, что Бог существует, но рая нет. Подумав, крестьянин возразил: «Тогда на что нужен Бог?»

[45] Чарльз Вильяме, «Образ города», 136.

[46] К.С. Льюис, «Бремя славы», 5.

[47] Пер. Муравьева B.C.

[48] Пер. С. Степанова.

[49] Умберто Эко, «Путешествия в гиперреальность», 167–68.

[50] Фридерих Бюхнер, «Величественное поражение», 65.

[51] «Доводилось ли вам слышать о человеке, зажегшем посреди белого дня фонарь и вышедшем на площадь с криком: «Я ищу Бога, я ищу Бога»? Люди смеялись, но человек, ворвавшись в середину толпы, пронзил всех яростным взглядом: «Где Бог?» — воскликнул он. — «Я скажу вам: мы убили Его, вы и я». Все мы убийцы Бога, но как же мы это сделали? Разве возможно выпить море? Откуда мы взяли губку, чтобы стереть горизонт? Что мы станем делать, если земля убежит от Солнца?» — Фридрих Ницше, «Веселая наука».


Глава 32 из 32« Первая«303132