I. Кем Он был

1. Иисус, которого, казалось, я знал

Представим себе, что несколько человек говорят о ком-то нам неизвестном. Допустим, нас смутило то, что одни описывают его как очень высокого, а другие как очень низкого; некоторые указывают на его полноту, других поражает его худоба; одним он кажется жгучим брюнетом, другим — ярким блондином. Одни скажут, … что он выглядел странно. Но есть и другое мнение. Он выглядел совершенно нормально… Видимо (если быть кратким), этот необычный человек на самом деле зауряден; по крайней мере, обычен — как все.

Г. К. Честертон

Впервые я познакомился с Иисусом, когда был ребенком и пел «Иисус любит меня» в воскресной школе, молился перед сном «Дорогому Господу Иисусу» и смотрел, как учителя в Библейском Клубе двигают вырезанные фигурки по поверхности экрана. Иисус ассоциировался у меня со сладостями и золотыми звездочками за хорошую успеваемость.

Особенно запечатлелся у меня в памяти один образ из воскресной школы — написанная маслом картина, которая висела на бетонной стене. У Иисуса были длинные, развевающиеся волосы, каких я не видел у других людей. Его приятное лицо имело тонкие черты, его кожа была бледного, молочно-белого оттенка. Он был облачен в алое одеяние, и художник постарался передать игру света на складках ткани. На руках Иисус убаюкивал маленького спящего ягненка. Я представлял себя этим ягненком, осененным безмолвным благо словением.

Недавно я прочитал книгу, которую пожилой Чарльз Диккенс написал с целью изложить жизнь Иисуса для своих детей. В этой книге возникает образ ласковой няни Викторианской эпохи, которая гладит мальчиков и девочек по голове и раздает советы вроде: «Ну, дети, слушайтесь маму и папу». Мне сразу вспомнился образ Иисуса из воскресной школы, образ, с которым я вырос: некто, несущий добро и утешение, не имеющий резких черт — эдакий Мистер Роджерс до начала эпохи детского телевидения. Когда я был маленьким, этот образ меня успокаивал.

Позднее, когда я посещал Библейский колледж, я столкнулся с другим образом. В те дни было популярно изображать Иисуса с распростертыми руками, парящим в позе, характерной для картин Дали над зданием ООН в Нью-Йорк Сити. Это был всеобъемлющий Иисус, Единый, заключающий в себе все, точка отсчета изменчивого мира. Детский образ пастуха, держащего на руках ягненка, проделал длинный путь до этого мирового символа.

Студенты, однако, говорили о всеобъемлющем Иисусе с шокирующей интимностью.Преподаватели призывали нас к «личным отношениям с Иисусом Христом», и во время церковной службы мы воспевали нашу любовь к нему в самых личных выражениях. В одной песне говорилось о том, как мы идем за ним по саду, где на розах еще не высохла роса. Студенты, торжественно заявляющие о своей вере, сбивались на фразы вроде: «Господь сказал мне…» Моя собственная вера во время пребывания там была подобна скептическому многоточию. Я был осторожен, сбит с толку, полон вопросов.

Оглядываясь на мои годы, проведенные в Библейском колледже, я вижу, что, несмотря на все благочестивые личные переживания, Иисус для меня становился все более далеким. Он стал объектом исследования. Когда я вспоминал список из тридцати четырех особых чудес Евангелий, я не мог припомнить, чтобы хоть одно из них изменило мою жизнь. Я учил заповеди блаженства, еще не столкнувшись с тем, что никто из нас — я в последнюю очередь — не мог понять эти таинственные слова, не говоря уже о том, чтобы жить по ним.

Немного позднее, в шестидесятые годы (которые, в действительности, коснулись меня, как и всей церкви, лишь в самом начале семидесятых), все было подвергнуто сомнению. Чудящий Иисус — само это выражение было бы оксюмороном в спокойные пятидесятые — внезапно появился на сцене, словно из космоса. Последователи Иисуса не были больше чистоплотными представителями среднего класса; появились неопрятные растрепанные радикалы. Либеральные теологи начали изображать Иисуса на плакатах в одном ряду с Фиделем Кастро и Че Геварой.

Я осознал, что, в сущности, Иисус всегда, включая изображения Доброго Пастыря времен моей воскресной школы и Иисуса Объединенных Наций из библейского колледжа, представал с бородой и усами, которые были строго запрещены в библейском колледже. Передо мной начали возникать неясные вопросы, которые никогда не приходили мне в голову в детстве. Как, например, попытка убедить людей в том, что они должны быть добрыми по отношению друг к другу, могла привести к распятию?

Какое правительство казнило бы Мистера Роджерса или Капитана Кангару? Томас Пейн сказал, что ни одна религия не может быть поистине божественной, если в ней есть доктрина, оскорбляющая чувства маленького ребенка. А как же быть с распятием?

В 1971 г. я впервые увидел кинокартину «Евангелие по Матфею», снятую итальянским режиссером Пьером Паоло Пазолини. Ее появление вызвало скандал не только в среде духовенства, которое с трудом узнало Иисуса на экране, но и в среде кинематографистов, где Пазолини был известен как откровенный гомосексуалист и марксист. Пазолини намеренно посвятил этот фильм Папе Иоанну XXIII, человеку, на котором, в какой-то мере, лежит ответственность за его создание. Попав в огромную пробку во время визита Папы во Флоренцию, Пазолини заказал номер в отеле, где от скуки взял с ночного столика экземпляр Нового Завета и пролистал Евангелие от Матфея. Прочитанное настолько поразило его, что он решил сделать фильм, опираясь не на текст сценария, а на истинные слова Евангелия от Матфея.

Фильм Пазолини — прекрасная демонстрация попытки переосмыслить личность Иисуса, предпринятой в шестидесятые годы. Отснятый на юге Италии малобюджетный фильм своими известково-белыми и пыльно-серыми тонами лишь отдаленно напоминает некоторые детали окрестностей Палестины, в которых жил Иисус. Фарисеи там носят башнеподобные головные уборы, а солдаты Ирода слегка напоминают фашистскихзахватчиков. Христиане ведут себя как неуклюжие зеленые рекруты, однако сам Иисус, с твердым взглядом и бурлящей энергией, кажется бесстрашным. Притчи и другие фразы он отрывисто бросает через плечо, неожиданно возникая то здесь, то там.

Эффект от фильма Пазолини может понять только тот, чья юность прошла в этот бурный период. Он заставил замолчать саркастически настроенную толпу в арт-театрах. Радикально настроенные студенты осознали, что они не были первыми, кто провозгласил идею, которая была вызывающе антиматериалистической, антиханжеской, идею мира и любви.

Что касается меня, то фильм помог ускорить сложную переоценку образа Иисуса, происходившую во мне. Во внешности Иисуса было что-то от людей, выброшенных из библейского колледжа и из большинства церквей. Среди своих современников он, каким-то образом, получил репутацию «любителя выпить вина и поесть». Представители власти, как духовной, так и политической, видели в нем нарушителя мира и спокойствия. Он говорил и поступал как революционер, презирающий общественное мнение, семейные устои, собственность и другие общепринятые критерии успеха. Я не мог не признать тот факт, что слова в фильме Пазолини целиком были взяты из Евангелия от Матфея, однако их идея явно не соответствовала моему прежнему пониманию Иисуса.

Примерно в это же время сотрудник издания «Молодая Жизнь» по имени Билл Милликен, основавший недалеко от центра города коммуну, написал книгу «Иисус, Который Слишком Долго был Миленьким». Название этой книги подсказало слова, отразившие происходящие в моем внутреннем мире перемены. В эти дни я работал редактором в журнале «Студенческая жизнь», официальном издании группы Молодежь за Христа. Кто же, в конце концов, был этот Христос?Я хотел знать это. Пока я писал и издавал статьи других, в моей голове промелькнула легкая тень сомнения. Действительно ли ты веришь в это, или ты просто придерживаешься общего мнения? Сколько тебе заплатили за веру? Может, ты присоединился к надежным, консервативным кругам, современной вариации тех групп людей, которые были так напуганы Иисусом ?

Я почти перестал писать непосредственно об Иисусе.

Кода я сегодня утром включил компьютер, Microsoft Windows высветил на экране дату, тем самым признавая, что, как бы ты ни относился к этому, но рождение Иисуса было настолько важным событием, что раскололо историю на две части. Все когда-либо происходившее на этой планете подпадает под одну из категорий: до или после рождения Иисуса.

В 1969 году Ричард Никсон был охвачен восторгом, когда астронавты с космического корабля «Аполлон» впервые ступили на Луну. «Это величайший день с момента Сотворения мира!» — восклицал президент, пока Билли Грэм со всей серьезностью не напомнил ему о Рождестве и Пасхе. При любом подходе к истории Грэм был прав. Этот выходец из Галилеи, который за свою жизнь успел поговорить с меньшим количеством людей, чем вмещает любой из стадионов, на которых выступал Грэм, изменил мир больше, чем кто бы то ни было. Он представлял собой в истории новую силу, верность которой по сей день соблюдает треть населения Земли.

В наши дни люди даже используют имя Иисуса в проклятиях. Как странно бы этозвучало, если бы бизнесмен, не попавший мячом в лунку для гольфа, воскликнул: «Томас Джефферсон!» или если бы водопроводчик крикнул: «Махатма Ганди!», прищемив себе палец ключом. Нам не избавиться от этого Иисуса.

«Через 1900 лет, — сказал Г Д. Уэллс, — историк наподобие меня, даже не называющий себя христианином, обнаружит, что все неотвратимо вращается вокруг жизни и личности этого наиболее значительного из людей… Тест историка на предмет величия личности заключается в вопросе „Что он оставил после себя?» Заставил ли он людей думать по-новому с такой энергией, которая не угасла после его смерти? Этот тест Иисус проходит первым». Можно догадаться о размерах корабля, исчезнувшего из вида, по той волне, которую он поднял.

И все же я пишу книгу об Иисусе не потому, что это великий человек, изменивший историю. Я не испытываю потребности написать о Юлии Цезаре или о китайском императоре, построившем Великую Стену. Меня необоримо влечет к Иисусу, поскольку он оказался важной точкой отсчета в жизни — в моей жизни. «Сказываю же вам: всякого, кто исповедает Меня пред человеками, и Сын Человеческий исповедает пред Ангелами Божиими», — говорил он. По словам Иисуса, то, что я думаю о нем, и то, как я поступаю, определит мою судьбу в вечности.

Иногда я безоговорочно принимаю смелые притязания Иисуса. Иногда, признаться, я удивляюсь тому, как мою жизнь может изменить тот факт, что две тысячи лет назад в местности, называемой Галилея, жил некий человек. Могу ли я разрешить это внутреннее противоречие между сомнением и любовью?

Я стараюсь писать для того, чтобы оказаться лицом к лицу с моими сомнениями. Названия моих книг — «Где Бог, когда человек страдает», «Разочарование в Боге» — выдают меня с головой. Я снова и снова возвращаюсь к одному и тому же вопросу, как будто прикасаясь к старой ране, которая никак не заживет. Заботят ли Бога страдания тут, внизу? Значили ли мы, в действительности, что-нибудь для Бога?

Однажды, в течение двух недель, во время снежного заноса, я находился в одной из горных хижин в Колорадо. Снежные бураны занесли все дороги, и, подобно Пазолини, мне ничего не оставалось, кроме как читать Библию. Я, не спеша, прочитал ее, страницу за страницей. Читая Ветхий Завет, я был солидарен с теми, кто смело прекословил Господу: с Моисеем, Иовом, Иеремией, Аввакумом, с сочинителями Псалмов. Когда я читал, у меня было такое ощущение, что я слежу за персонажами, которые разыгрывают свои жизни, полные маленьких триумфов и больших трагедий, на сцене, периодически взывая к невидимому Режиссеру: «Ты не знаешь, каково нам здесь!» Иов был самым дерзким, бросая Богу следующее обвинение: «Разве у Тебя плотские очи, и Ты смотришь, как смотрит человек?»

Не менее часто я слышал и гулкое эхо от голоса, раздававшегося далеко за сценой. «Да, но и вы не знаете, каково здесь за кулисами!» — раздавался он, обращенный к Моисею, к пророкам и, громче всего, к Иову. Однако когда я дошел до Евангелий, обвиняющие голоса смолкли. Бог, если можно так выразиться, «понял», что значит жизнь в рамках планеты Земля. Иисус лично столкнулся с горем за свою короткую, беспокойную жизнь недалеко от пыльных равнин, где в поте лица трудился Иов. Одной из многих причин Воплощения наверняка могла бы быть необходимость ответа на обвинение Иова: Разве у Тебя плотскиеочи? Некоторое время они у Бога были.

Иногда я думаю: «Если бы я мог услышать голос из бури и, подобно Иову, вести разговор непосредственно с Богом!» И, возможно, именно поэтому я решил писать об Иисусе. Бог не молчит: Слово было произнесено, но не из бури, а человеческим голосом Еврея из Палестины. В образе Иисуса сам Бог лег на секционный стол, таким, как он есть, распростертый в крестообразном положении под испытующим взглядом всех скептиков, которые когда-либо жили на земле. Включая меня.

Христос, каким его видишь ты,

У меня обретает другие черты:

Ты видишь его с крючковатым носом,

Мне представляется он курносым…

Мы оба читаем Новый Завет,

Но я вижу «да», где ты видишь «нет».

Когда я думаю об Иисусе, в голову приходит аналогия из Карла Барта. У окна стоит человек, пристально глядя на улицу. Снаружи люди прикрывают глаза ладонями и смотрят вверх, на небо. Однако из-за выступа здания человеку не видно того, на что они указывают. Нам, живущим две тысячи лет спустя после Иисуса, видно не больше, чем человеку, стоящему у окна. Мы слышим крики восторга. Мы изучаем жесты и слова Евангелий и многих книг, которые они породили. Однако сколько бы мы ни вытягивали шею, мы даже мельком не увидим Иисуса во плоти.

По этой причине, как замечательно сказано в стихотворении Вильяма Блейка, иногда те из нас, кто ищет Иисуса, видят не дальше своего носа. Племя Лакота, например, обращается к Иисусу как к «буйволенку Господа». Кубинское правительство распространяет изображения Иисуса с карабином через плечо. Во время религиозных войн с Францией англичане обычно кричали: «Папа Римский — француз, но Иисус Христос — англичанин!»

Современное гуманитарное образование еще больше «чернит» этот образ. Если вы просмотрите академические издания, которые можно взять в библиотеке семинарии, вы можете столкнуться с Иисусом в образе политического революционера, волшебника, который женился на Марии Магдалине, галилейского пророка, раввина, с Иисусом в образе еврейского крестьянина-циника, фарисея, антифарисейского ессея, эсхатологического пророка, «хиппи в мире пижонов эпохи Августа» и галлюцинирующего лидера тайной секты наркоманов. Серьезные ученые пишут эти труды, в которых заметно легкое смущение .

Спортсмены обходятся любительскими представлениями об Иисусе, избегая современной учености. Норм Эванс, бывший нападающий «Дельфинов из Майами», написал в своей книге «В команде Господа Бога»: «Я уверяю вас, что Христос был бы самым крутым парнем, который когда-либо играл в эту игру… Если бы он жил в наше время, я бы представил себе защитника ростом шесть футов шесть дюймов и весом 260 фунтов, который бы всегда проводил отличные игры, не давая ничего сделать нападающим вроде меня». Фрицу Петерсону, бывшему игроку команды «Янки из Нью-Йорка», легче представить себеИисуса в бейсбольной форме: «Я твердо верю в то, что Иисус Христос прорвался бы на вторую базу и отправил бы оттуда игрока на левое поле. Уж Иисус Христос не стал бы жульничать, он бы играл только по правилам».

Как нам ответить в такой путанице на простой вопрос: «Кем был Иисус?» Светские историки предлагают несколько вариантов. Парадокс заключается в том, что личности, изменившей историю больше, чем кто бы то ни было, удалось избежать внимания со стороны большинства ученых и историков его эпохи. Даже те четыре человека, которые написали Евангелия, опустили многое из того, что было бы интересно современному читателю, выбросив более девяти десятых его жизни. Поскольку никто из них не уделяет внимания описанию внешности, мы ничего не знаем о том, как выглядел Иисус, о его фигуре и цвете глаз. Сведения о его семейной жизни настолько скудны, что ученые до сих пор спорят о том, были ли у него братья и сестры. Факты биографии, рассчитанные на современного читателя, просто не интересовали авторов Евангелия.

Прежде чем начать писать эту книгу, я провел несколько месяцев в библиотеках нескольких семинарий — католической, либерально-протестантской и консервативно-евангелической — читая об Иисусе. Чрезвычайно обескураживало, когда, придя в первый день в библиотеку, ты видел не просто полки, но целые стены с книгами, посвященными Иисусу. Один ученый из Чикагского университета пришел к выводу, что за последние двадцать лет об Иисусе написано больше, чем за предыдущие девятнадцать столетий. На какое-то время мне показалось, как будто сбылось гиперболическое замечание, завершающее Евангелие от Иоанна: «Многое и другое сотворил Иисус; но, если бы писать подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг».

Эта масса написанного об Иисусе начала оказывать на меня парализующее воздействие. Я прочитал десятки вариантов этимологии имени Иисуса, дискуссии на тему того, на каком языке он говорил, споры о том, как долго он жил в Назарете, или в Капернауме, или в Вифлееме. Любой правдивый образ расплывался в смутных, неясных фразах. Я подозревал, что сам Иисус был бы напуган многими из тех представлений о нем, которые я читал.

В то же самое время, я все время замечал, что как только я возвращался к самим Евангелиям, туман, вроде бы, рассеивался. Переведя и изложив своими словами содержание Евангелий, Д. Б. Филлипс писал: «Я прочел на греческом и на латыни множество мифов, но не нашел в них ни малейшего намека на миф… Никто не смог бы так безыскусно и вдохновенно описать произошедшее, если бы за ним не стояли реальные события».

Некоторые религиозные книги не лишены кислого запашка пропаганды — но не Евангелие. Марк записывает событие, возможно, самое важное в истории человечества, событие, которое теологи обычно описывают такими словами, как «примирение, искупление, жертва», в одной фразе: «Иисус же, возгласив громко, испустил дух». Появляются странные, непредсказуемые сцены, например, попытки семьи Иисуса и его соседей избавиться от него под предлогом умопомешательства. Зачем включать такие сцены, если ты пишешь агиографию? Самые преданные ученики Иисуса обычно в удивлении почесывают в затылке — Кто этот человек? — скорее озадаченные, чем проникнутые тайной.

Сам Иисус, когда его об этом спрашивали, не мог предоставить неопровержимых доказательств того, что он есть истинный Мессия. Он, конечно, то тут, то там оставлялключи к разгадке своей тайны, но он также говорил, взывая к очевидности: «И блажен, кто не соблазнится о Мне». Читая Писание, тяжело найти хотя бы одного человека, в котором, так или иначе, не таилось бы такого соблазна. В значительной степени, Евангелие оставляет за читателем право принимать решение. Оно построено скорее как «детектив» (или, по словам Алистера МакГрата, как «авантюрный роман»), чем как рисунок-шарада, в котором нужно соединить пронумерованные точки, чтобы получить изображение-отгадку. В этой стороне Евангелия мне открылся новый потенциал.

Мне кажется, что все искаженные теории, представляющие жизнь Иисуса, теории, спонтанно возникавшие, начиная со дня его смерти, просто подтверждают тот ужасный риск, на который пошел Бог, когда лег на секционный стол истории, — риск, на который, кажется, он пошел охотно. Испытайте меня. Проверьте меня. Решение за вами.

Итальянский фильм «Сладкая жизнь» начинается с кадра, в котором появляется вертолет, транспортирующий гигантскую статую Иисуса в Рим. Раскинув руки, Иисус парит на канате, и когда вертолет пролетает над населенными пунктами, люди начинают узнавать его. «Эй, да это же Иисус!» — кричит один старый фермер, спрыгивает со своего трактора и бежит через поле. В окрестностях Рима девушки в бикини, загорающие вокруг бассейна, приветственно машут руками, и пилот вертолета снижается, чтобы взглянуть на них поближе. Безмолвный, с почти страдающим выражением на лице, реальный Иисус в своем полете неуместен в современном мире.

Мои поиски Иисуса получили новое направление, когда режиссер Мэл Уайт одолжил мне коллекцию, состоявшую из пятнадцати фильмов, посвященных жизни Иисуса. В ней были фильмы начиная с «Царя царей», классического немого фильма, снятого Сессилем Б. Де-Миллем, и заканчивая такими мюзиклами, как «Godspell» и «Евангелие, в заплатках» (Cotton Patch Gospel), вплоть до ультрасовременного французско-канадского представления «Иисус из Монреаля». Я просмотрел эти фильмы несколько раз, проанализировав их сцену за сценой. Затем, в течение двух лет, я преподавал жизнь Иисуса, пользуясь этими фильмами в качестве отправной точки для дискуссии.

Примерно так и проходили занятия. Когда мы дошли до главного события в жизни Иисуса, я должен был просматривать различные фильмы и отбирать из их числа те семь-восемь вариантов, которые могли пригодиться. Когда начиналось занятие, я показывал несколько коротких отрывков из каждого фильма, начиная со смешных и глупых и продвигаясь к сценам с более глубоким содержанием и исторической подоплекой. Выяснилось, что отражение события через призму мировоззрения семи или восьми кинорежиссеров помогало избавиться от налета предсказуемости, который образовался за время обучения в воскресной школе и постоянного чтения Библии. По всей видимости, некоторые из экранизаций не соответствовали действительности — они явно противоречили друг другу — но какие из них? Какие события имели место на самом деле? Обсудив отрывки из фильмов, мы обращались к Писанию, и дискуссия начиналась.

Занятия проводились при церкви на улице Ла Салле, в деловой части Чикаго, где всегда царило оживление: ее посещали как ученые философы с северо-запада, так и бродяги, которые пользовались возможностью поспать часок-другой в теплом помещении. Во многом благодаря этим занятиям, мое видение Иисуса претерпело значительные изменения.Уолтер Каспер сказал: «С крайних точек зрения… — Бог или видится разодетым как Санта-Клаус, или примеряет на себя человеческую сущность, словно надевая рабочую одежду, чтобы отремонтировать мир после крушения. Библейская и церковная доктрины, утверждающие, что Иисус был цельным человеком, наделенным человеческим интеллектом и человеческой свободой, кажется, не укладываются в голове рядового христианина». Я согласен с тем, что это не укладывалось и в моей голове, пока я не начал вести занятия в церкви на улице Л а Салле и не столкнулся с Иисусом как с исторической личностью.

В сущности, эти фильмы способствовали восстановлению в моем сознании человеческой сущности Иисуса. Молитвы, повторяемые в церквях, говорят о вечном предсуществовании Христа и его торжестве после смерти, но, в большинстве своем, игнорируют его земную жизнь. Сами Евангелия были написаны много лет спустя после смерти Иисуса. Из перспективы, далекой от праздника Пасхи, они сообщали о событиях, столь же отдаленных от автора, как война в Корее от нас сегодня. Фильмы помогли мне глубже заглянуть в прошлое, лучше постичь смысл жизни Иисуса такой, как ее видели его современники. Каково бы это было — находиться посреди той толпы? Что бы я ответил этому человеку? Пригласил ли бы я его в дом, как это сделал Закхей? Отвернулся бы в печали, как богатый молодой человек? Предал бы его, как Иуда и Петр?

Иисус, которого я увидел, имел мало сходства с образом Мистера Роджерса, с которым я познакомился в воскресной школе, и существенно отличался от той фигуры Иисуса, о которой я узнал в Библейском колледже. В любом случае, этот образ был гораздо менее скучен. Прежний образ, созданный мной, походил на Вулкана из фильма «Стар Трек»: он всегда был спокоен, холоден и сосредоточен, когда вышагивал среди восхищенных человеческих существ по космическому кораблю «Земля». Это не тот персонаж, которого я нашел в Евангелии и в хороших фильмах. Другие люди понимали Иисуса глубже: упрямство удручало его, фарисейство приводило его в бешенство, простодушная вера его восхищала. Он действительно казался более эмоциональным и спонтанным, чем обычный человек. Более страстным.

Чем больше я изучал жизнь Иисуса, тем сложнее было приклеить ему какой бы то ни было ярлык. Он мало говорил о римской оккупации, что было основной темой разговора среди его земляков, но брался за кнут, чтобы изгнать мелких торговцев из еврейского храма. Он призывал следовать законам Моисея, но завоевал репутацию преступника. Он был готов на все из сострадания к ближнему, но мог и прогнать лучшего друга суровым упреком: «Отойди от Меня, сатана!» У него были бескомпромиссные взгляды в отношении богатых людей и падших женщин, но и те, и другие были возле него.

Иногда чудеса, казалось, изливались из Иисуса; а иногда его сила была заблокирована неверием людей.

Иногда он в деталях рассказывал о втором пришествии; а иногда не мог назвать ни день, ни час. Он бежал от ареста в одном месте, и непреклонно отдавал себя в руки врагов в другом. Он красноречиво говорил о мире, а затем приказывал своим ученикам обнажить мечи. Его экстравагантные утверждения о самом себе всегда оставались предметом споров, но когда он совершал что-либо действительно чудесное, то предпочитал удалиться. Как сказал Уолтер Винк, если бы Иисуса не существовало на самом деле, нам следовало бы его выдумать.Два слова, которые никому не придет в голову употребить в отношении Иисуса из Евангелия: скучный и предсказуемый. Как же вышло, что церковь умудрилась сделать пресным такой образ — умудрилась, по словам Дороти Сейерс, «очень удачно подрезать когти Иудейскому Льву, объявив Его удобным домашним животным для малохольных священников и набожных пожилых леди»?

Лауреат Пулицеровской премии историк Барбара Тачмен настаивает на одном правиле, которым следует руководствоваться в исторических исследованиях: никогда не «перескакивать в будущее». Например, когда она писала о битве при Булге, то избежала искушения вставить фразу: «Конечно, мы все знаем, чем все это кончилось». Действительно, ведь войска союзников, вступившие в бой, не знали, чем закончится это сражение. Теоретически, их могло отнести к берегам Нормандии, откуда они появились. Историк, который хочет сохранить подлинное напряжение и драматичность разворачивающихся событий, не должен переключаться на другую перспективу, на всезнающий взгляд со стороны. Сделаешь это, и все напряжение исчезнет. Напротив, хороший историк воссоздает для читателя те обстоятельства, при которых происходило описываемое событие, создавая ощущение, что «ты там был».

Это, как мне думается, и есть основной недостаток всех наших книг и размышлений об Иисусе. Мы читаем Евангелие через призму имевших место церковных соборов, таких, как Никейский и Халкидонский, через призму попыток церкви понять Его.

Иисус был человеком, евреем из Галилеи, имевшим имя и семью, с одной стороны, он был таким же, как все. Но, с другой стороны, он отличался от всех когда-либо живших на земле людей. Церкви понадобилось пять веков активных дебатов, чтобы достигнуть своего рода гносеологического баланса между определениями «такой же, как все» и «не такой, как все». Для тех из нас, кто вырос в среде церкви, или даже просто в среде христианской по своему названию культуры, чаша весов склоняется в сторону определения «не такой, как все». Как сказал Паскаль: «Церкви было так же сложно доказать то, что Иисус был человеком, перед лицом отрицавших это, как и то, что он был Богом; вероятность того и другого была одинаково велика».

Сразу оговорюсь, что я признаю Символ Веры. Но в этой книге я хочу проникнуть за завесу этих формулировок. Я хочу, насколько это возможно, взглянуть на жизнь Иисуса «изнутри», как очевидец, как один из тех, кто шел за ним. Если бы я был японским кинематографистом, которому выделили 50 миллионов долларов и у которого нет никакого сценария, кроме текста Евангелия, какой фильм я бы сделал? Надеюсь, выражаясь словами Лютера, «облачить Христа плотью, насколько возможно».

В процессе написания книги я чувствовал себя как турист, который ходит вокруг монумента, трепещущий и потрясенный. Я кружу вокруг монумента Иисуса, изучая его отдельные части — историю его рождения, проповеди, чудеса, врагов и последователей — чтобы поразмыслить о них и попытаться понять человека, который изменил историю.

Иногда я чувствовал себя как реставратор, стоящий на «лесах» в Сикстинской капелле и сметающий пыль истории влажной щеткой. Если я буду достаточно сильно нажимать на скребок, откроется ли мне оригинал за всеми этими наслоениями?

В этой книге я попытаюсь рассказать историю Иисуса, а не выдуманную мной историю. Однако поиски Иисуса неизбежно оказываются поисками самого себя. Никто не можетостаться прежним, познав Иисуса. Я заметил, что сомнения, имеющие различные источники — науку, сравнительное богословие, врожденный скептицизм, антипатию по отношению к церкви, — предстают в новом свете, когда я обращаюсь с этими сомнениями к человеку по имени Иисус. Если на этом этапе, в этой главе, я скажу больше, это приведет меня к нарушению излюбленного правила Барабары Тачмен.


Глава 1 из 14123»Последняя »