20. Тяготение и благодать

Человек рождается сокрушенным.

Для того, чтобы он жил, его нужно склеить, а клей — это благодать Божья.

Юджин О’Нил

Жизнь Симоны Вайль вспыхнула ярким пламенем и оборвалась в тридцать три года. Французская интеллектуалка предпочла работу на фабрике и на ферме, чтобы познать жизнь рабочего класса. Когда гитлеровские полчища вторглись во Францию, она успела бежать в Лондон и там умерла от туберкулеза и дурного питания — она разрешала себе съедать в день не больше, чем получали ее соотечественники в оккупированной стране. Все наследие этой еврейки, ставшей ученицей Иисуса, — разрозненные записи и дневники, отражающий ее трудный путь к Богу.

Симона Вайль пришла к выводу, что вселенной управляют две силы: тяготение и благодать. Сила притяжения притягивает одно тело к другому: большее тело увеличивается, вбирая в себя все больше элементов вселенной. Действие этой силы можно наблюдать и в отношениях между людьми. Мы хотим расширяться во все стороны, приобретать, надуваться важностью. Желание «уподобиться богам» побудило к ослушанию Адама и Еву.

Наши эмоции следуют столь же строгим законам, как законы Ньютона. «Все естественные побуждения души управляются законами, аналогичными закону всемирного тяготения. Единственное исключение — благодать», — пишет Вайль. Чаще всего мы не способны вырваться из гравитационного поля себялюбия, и таким образом «задраиваем все щели, сквозь которые могла бы просочиться благодать».

Примерно в то же время, когда Вайль писала свои заметки, другой беглец из нацистской Германии, Карл Барт, признавался: более чудесным, чем все чудеса Иисуса, казался ему Иисусов дар прощения. Чудеса нарушали лишь физические законы, а прощение нарушало закон нравственности. «Посреди зла прорастают начатки добра… Благодать — кто измерит ее простоту и ее всеохватность?»

И впрямь, кто измерит? Я кружу вокруг благодати, словно вокруг храма, чересчур большого, чтобы охватить его единым взглядом. Я начал с вопроса — что удивительного в благодати и почему христиане не могут являть ее чаще, — а заканчиваю вопросом: как выглядит обретший благодать христианин?

А может быть, стоит переформулировать вопрос и спросить, не как он выглядит, а как он глядит? Ведь благодать — не этическая система, не свод правил, а новый взгляд на мир. Я вырвался из поля духовной «силы тяжести», если разглядел в себе грешника, который никогда не угодит Богу — сколько бы ни совершенствовался, сколько бы ни рос во все стороны. Только осознав это, я смогу обратиться к Богу за помощью, и к своему изумлению пойму, что святой Бог уже любит меня со всеми моими недостатками. И вновь я ухожу от силы тяжести, когда в своих ближних распознаю таких же возлюбленных Богом грешников. Итак, обретший благодать христианин — это человек, который смотрит на мир сквозь «очки благодати».

Один мой знакомый пастор готовил проповедь на стих из Матфея 7:22–23, в котором Иисус с неожиданной суровостью заявляет: «Многие скажут Мне в тот день: «Господи! Господи! не от Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили?» И тогда объявлю им: «Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие».

Выражение «Я никогда не знал вас» так и бросилось ему в глаза. Ведь Иисус не говорит: «Вы не знали Меня» или «Вы не знали Отца». Моего знакомого поразила мысль, заложенная в этих словах: главная, едва ли не единственная наша задача в жизни — раскрыться перед Богом. Для этого недостаточно добрых дел («Не от Твоего ли имени мы пророчествовали?»). Наши отношения с Богом строятся на полной и окончательной откровенности. Маски спадут с лица.

«Мы не найдем Его, пока не поймем, как Он нам нужен», — писал Томас Мертон. Человеку, воспитанному в религиозной строгости, нелегко дается такое понимание. Церковь моего детства склонялась к перфекционизму. Это всех нас ввергало в соблазн Анании и Сапфиры — казаться более духовными, чем мы есть на самом деле. По воскресеньям дочиста отмытые дети и родители с улыбками на лицах входили в двери храма, а потом мы узнавали, что всю неделю они ссорятся и обижают друг друга.

В детстве вместе с праздничным костюмом я надевал по воскресеньям самое лучшее свое поведение — маску для Бога и для других членов церкви. Мне и в голову не приходило, что как раз в храме и нужно быть искренним. Теперь, когда я пытаюсь глядеть на мир сквозь очки благодати, я понимаю: наши недостатки — необходимое условие благодати. Только в трещины проникает свет.

Гордыня до сих подзуживает меня «выставляться», совершенствоваться снаружи. «Легко признать, но почти невозможно надолго усвоить мысль, что мы — зеркала, чья яркость, когда мы сияем, целиком и полностью заимствована у лучей освещающего нас солнца, — пишет Клайв Льюис. — Неужели же мы не имеем хоть капельки — хоть малости — собственного света? Неужели мы до такой степени тварны?» И Льюис продолжает свою мысль: «Благодать — это полное, детское, блаженное удовлетворение главной нужды. Это радость полного доверия и зависимости. Мы становимся «радостными нищими»».

Мы — тварные создания, мы — радостные нищие, воздаем Богу хвалу своей зависимостью. Наши изъяны, наши раны — те щели, сквозь которые просочится благодать. В этом наше земное предназначение — быть несовершенными, незавершенными, слабыми и смертными. И лишь приняв такую судьбу, мы сможем пренебречь силой притяжения и обрести благодать. Только так мы приближаемся к Богу.

Как ни странно, Бог ближе к грешникам, чем к «праведникам». Я имею в виду людей, известных своей набожностью, а не подлинных святых, всегда помнящих о своей греховности. Один духовный наставник объяснял это так: «Бог держит каждого из нас на веревке, свисающей с небес Своим грехом человек перерезает веревку, а Бог соединяет ее вновь, завязывая узел, и тем самым подтягивает грешника поближе к Себе. Вновь и вновь наши грехи перерезают веревку, и с каждым узлом Бог подтягивает нас все ближе к Себе».

С тех пор, как изменились мои представления о себе, я стал по–новому воспринимать церковь: это община людей, возжаждавших благодати. Мы объединились в своей слабости, как ищущие исцеления алкоголики. Сила тяготения соблазняет нас мыслью, что мы справимся сами. Благодать исправляет заблуждение.

И вновь мне приходят на ум слова проститутки, с которых началась эта книга: «Церковь! С какой стати я туда пойду? Мне и так плохо, а они будут тыкать меня лицом в грязь». Церковь должна служить пристанищем для людей, которым «и так плохо» — с богословской точки зрения. Именно такое состояние — наш пропуск в общину. Бог ждет смиренных (то есть — сокрушенных духом) и в них вершит Свой труд. Всякое превосходство, всякий соблазн превосходства — сила тяготения, а не благодать.

При чтении Нового Завета мы дивимся той легкости, с какой Иисус общался с грешниками и отщепенцами. После опыта отношений с «грешниками» и самонадеянными «святыми» я начал догадываться, в чем суть: с грешниками Иисусу общаться было приятнее. Они были честны и не претендовали на праведность, а потому с ними можно было иметь дело. Напротив, «святые» превозносились, осуждали Иисуса и старались заманить Его в ловушку. В итоге именно они, а не грешники, сговорились казнить Его.

Перечтем рассказ об ужине в доме фарисея Симона, на который был зван Иисус. Женщина, немногим отличавшаяся от той проститутки из Чикаго, пробралась в дом, вылила на ноги Иисус елей и отерла Ему стопы своими волосами — достаточно провокационное поведение. Симон был в ярости: как она посмела переступить порог Его дома?! И вот что отвечает Иисус:

И обратившись к женщине, сказал Симону: видишь ли ты эту женщину? Я пришел в дом твой, а ты воды Мне на ноги не дал; а она слезами облила Мне ноги и волосами головы своей отерла. Ты целования Мне не дал; а она, с тех пор как Я пришел, не перестает целовать у Меня ноги. Ты головы Мне маслом не помазал; а она миром помазала Мне ноги. А потому сказываю тебе: прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много; а кому мало прощается, тот мало любит (Луки 7:44–47).

Почему церковь часто следует духу фарисея Симона, а не этой прощенной женщины? Почему я часто уподобляюсь Симону?

В книге, опубликованной сто лет тому назад — «Осуждение Ферона Вера», — я нашел памятный образ церкви. Такой, какой она и должна быть. Скептически настроенный врач, обращаясь к пастору–фундаменталисту и к католическому священнику, заявляет: «Позвольте мне сказать — ибо я высказываю свои замечания извне, как сторонний наблюдатель, — что мне казалось бы логичным, если б церковь была открыта тем, кто испытывает в ней нужду, а не тем, кто вполне уверен в себе и сам рвется помогать церкви». Далее этот атеист рисует идеал церкви, где благодать текла бы рекой. «Кто–то ходит в церковь каждый день, кто–то — раз в году, а некоторые ни разу не заглянут после крещения, пока их не принесут отпевать. Но каждый пользуется здесь равными правами — и взломщик–рецидивист, и безупречный праведник. Единственное требование — не предъявлять ложных претензий…»

Этот образ благодати, изливающейся рекой, кольнул меня в самое сердце. Особенно после того как я посетил собрание Анонимных Алкоголиков в подвале нашей чикагской церкви. Церкви не очень–то охотно позволяют проводить на своей территории подобные собрания. И на то есть разумная причина: в борьбе с демонами алкоголя и наркотиков члены этого общества привлекают на свою сторону меньших демонов табака и кофе. А кому хочется оттирать пятна со столов и с пола и проветривать пропитанное дымом помещение? Однако церковь, в которую я хожу, решилась тем не менее распахнуть двери перед АА.

Я посещал их собрания из солидарности с лечащимся от алкоголизма другом. Впервые придя на такую встречу, я был поражен сценой, удивительно напоминавшей молитвенное собрание первых христиан. Известный телеведущий и несколько предпринимателей–миллионеров сидели бок о бок с безработными и подростками, прячущими под длинными рукавами следы уколов. Здесь сочувственно выслушивали друг друга, горячо принимали, все обнимались. Человек вставал и называл себя: «Привет, я — Том, алкоголик и наркоман», и все дружно, точно хор из греческой драмы, восклицали в ответ: «Привет, Том!» Каждый участник собрания подробно рассказывал о своей битве с болезнью и пороком.

Постепенно я понял два основных принципа АА: безусловная честность и полная зависимость от высших сил. Эти же принципы заложены в Молитве Господней.

Иисус велит нам жить «сим днем», и не случайно в большинстве групп АА каждая встреча начинается с чтения «Отче наш».

Здесь никому не разрешается говорить: «Привет, я — Том. Я был алкоголиком, но теперь исцелился». Даже если Том тридцать лет проведет в полном воздержании, он все равно обязан признавать себя алкоголиком, потому что, отрицая свою слабость, он вновь станет ее жертвой. Том не имеет права сказать: «Пусть я алкоголик, но я лучше Бетти — она–то сидит на кокаине». В АА все на равных.

Как пишет Льюис Мейер:

Это единственное место, где общественный статус не имеет значения. Здесь никого не одурачишь. Каждый приходит сюда потому и только потому, что не справился с жизнью и пытается вновь сложить осколки воедино… Я присутствовал на тысячах собраний — церковных и не церковных, — но нигде не нашел такой любви, как в АА. На один краткий час сильные и могущественные смиряются, а слабые возвышаются. В результате наступает равенство, и мы понимаем, наконец, что значит слово «братство».

На пути к исцелению члены АА должны всецело положиться на «Высшую силу» и на своих товарищей. Большинство участников этих собраний вместо слов «Высшая сила» говорят «Бог». Они открыто просят у Бога прощения и сил и ищут поддержки у друзей. Они приходят в общество Анонимных Алкоголиков, веря, что здесь благодать льется рекой.

Иногда, спускаясь по лестнице из основного помещения храма в подвал, я думаю о контрасте между воекресным богослужением и собраниями по вторникам. Лишь немногие участники вторников возвращаются в церковь по воскресеньям. Они благодарны церкви за то, что им позволяют проводить здесь собрания, но члены АА не чувствуют себя в храме, как дома. Те, кто собирается в храме, знают, как жить, а «анонимные алкоголики» с трудом справляются с жизнью. Им уютнее в клубах сизого дыма, когда они сидят, развалившись на складных стульях, облаченные в джинсы и футболки, перемежая речь бранными словами. Вот их место, а не храм с витражами, не ряды скамей с прямыми спинками.

Если б они только понимали, и если б церковь понимала, какие уроки духовности могли бы дать нам участники этих подвальных собраний! Они исходят из безусловной откровенности и приходят к безусловной зависимости от Бога. Эти «веселые бродяги» собираются еженедельно, ибо они жаждут. И только здесь благодать течет рекой.

Несколько раз мне доводилось выступать в церкви с проповедью, а потом прислуживать во время причастия. «Я причащаюсь не потому, что я — добрая католичка, святая, набожная, благочестивая, — пишет Нэнси Мейерс. — Я причащаюсь потому, что я — плохая католичка, измученная сомнениями, тревогами, гневом. Я на грани обморока от истощения духа».

После проповеди я участвовал в утолении духовного голода. Причащающиеся выходили вперед, строились полукругом и тихо ждали, пока мы поднесем им хлеб и вино. «Тело Христово, за вас ломимое», — произносил я, протягивая облатку. «Кровь Христова, за вас изливаемая», — подхватывал пастор, протягивая чашу.

Поскольку моя жена работает в церкви, я и сам много лет вел здесь семинар. Мне известны судьбы некоторых прихожан. Я знаю, что Мейбл — с волосами цвета соломы и согбенной спиной, из числа престарелых, опекаемых нашим приходом, — когда–то была проституткой. Моя жена билась с ней семь лет, прежде чем Мейбл сумела исповедать темный грех, глубоко засевший в ее душе. Пятьдесят лет назад она продала свою дочь, свое единственное дитя. Родители отвернулись от нее, беременность лишила женщину основного источника дохода, и она за деньги отдала ребенка супружеской паре из Мичигана. Она говорила, что так и не смогла простить себе этот поступок. И вот она стоит перед причастием. На щеках — ровные круги румян, она протягивает руки навстречу дарам благодати. «Тело Христово, за тебя ломимое, Мейбл…»

Рядом с Мейбл — Гас и Милдред, единственные из наших пенсионеров, пожелавшие вступить в брак. Официально узаконив свои отношения, они лишились 150 долларов социальной помощи, которые могли бы сэкономить, если бы просто поселились вместе. Но Гас настоял на своем. Он сказал, что Милдред — свет его жизни, и лучше ему жить в бедности, лишь бы рядом с ней. «Кровь Христова, за вас изливаемая, Гас и Милдред…»

А вот Адольфус, из поколения «рассерженных молодых людей». Чернокожий, чьи худшие опасения насчет рода человеческого сбылись во Вьетнаме. Как–то раз на семинаре, когда мы читали Книгу Иисуса Навина, Адольфус поднял руку и объявил: «Будь у меня М–16, я бы вас всех, белые гады, перестрелял». Потом староста церкви, врач по специальности, отвел его в сторону и попросил впредь принимать лекарства перед воскресной службой. Мы миримся с Адольфусом, потому что знаем: не только гнев гонит его к нам, но и голод. Если он опоздает на автобус и никто не подвезет его, он пешком пройдет пять миль, только бы попасть на богослужение. «Тело Христово, за тебя ломимое, Адольфус…»

Я улыбаюсь Кристине и Рейнеру, изящной паре из Германии, работающей в университете. Оба имеют степень докторов философии и принадлежат к одной и той же пиетистской общине южной Германии. Они рассказывали нам об огромном влиянии, которое оказало на мир движение моравских братьев. Оно все еще чувствуется в их немецкой общине. Однако сейчас приходится дорого платить за столь дорогую для них весть. Их сын только что уехал миссионером в Индию. Уже год он живет в ужаснейших трущобах Калькутты. Кристина и Рейнер всегда высоко ценили подобную самоотверженность, но это их сын, и самоотверженность дается им нелегко. Они страшатся за здоровье и безопасность мальчика. Кристина закрыла лицо руками, между пальцев сочатся слезы. «Кровь Христова, за тебя изливаемая, Кристина, и за тебя, Рейнер…»

А вот Сара, в чалме, закрывающей лысую, изуродованную голову — врачи удалили опухоль мозга. Майкл — заика, он вздрагивает и съеживается, когда кто–то окликает его по имени. Мария, неистовая толстушка–итальянка, только что она вышла замуж в четвертый раз. «Уж я знаю, этот — настоящий».

«Тело Христово… Кровь Христова…» Что еще мы можем предложить этим людям, если не благодать, льющуюся рекой? Что может дать им церковь, если не эти знаки благодати? Благодать им — этим инвалидам, этим людям из распавшихся семей? Да, конечно. Так может быть, наше богослужение не так уж отличается от собрания Анонимных Алкоголиков внизу?

Как ни удивительно, через очки благодати мы и тех, кто вне церкви, видим точно такими же. Как и я сам, как и любой христианин, эти люди — такие же грешники, возлюбленные Богом. Заблудшие дети, некоторые очень далеко забрели от дома. Но Отец все–таки ждет и готов принять их с радостью и ликованием.

Пророки в пустыне, современные писатели и мыслители тщетно ищут альтернативные источники благодати. «Стыдно сказать, но мир нуждается в христианской любви», — признался Бертран Рассел. Незадолго до своей смерти писательница Марганита Ласки, гуманист и неверующий человек, сказала в телеинтервью: «В одном я вам, христианам, завидую: вы прощены. Мне просить прощения не у кого». Дуглас Копланд, автор термина «поколение X», приходит к выводу: «Тайна в том, что я нуждаюсь в Боге — я слаб и не справляюсь в одиночку. Мне нужен Бог, Который поддержит во мне щедрость, иначе я перестану давать; укрепит мою доброту — или я перестану быть добрым; поможет мне любить — потому что я утрачиваю эту способность».

Иисус с удивительной нежностью обращается с людьми, которые выражают такую потребность. Иоанн описывает спонтанную сцену с женщиной у колодца. В ту пору инициаторами развода выступали мужья. Эту женщину отвергли пятеро мужей. Иисус мог начать с разговора о том, до какой степени эта женщина не справляется с жизнью. Однако Он не сказал ей: «Ты понимаешь, что живешь во грехе, живешь с человеком, который тебе не муж?!» Вместо этого Он сказал: «Я дам тебе напиться». Он сказал ей, что видит ее жажду, а вода, которую она пьет, никогда не утолит этой жажды. И Он предложил ей воды живой, чтобы напиться вволю.

Я стараюсь следовать этому примеру, когда общаюсь с человеком, чей образ жизни мне решительно не нравится. «Этот человек жаждет», — твержу я себе. Однажды я встретился со священником Генри Нувеном сразу по его возвращении из Сан–Франциско. Он посетил несколько больниц для жертв СПИДа. Мучительные истории пациентов пробудили в нем сильное сочувствие. «Эти люди страстно, буквально до смерти жаждут любви», — говорил он. Он видел изнывающих от жажды людей, приникших к отравленному источнику.

Когда я готов в ужасе отшатнуться от грешника — от «не такого, как я», — я напоминаю себе о том, каково было Иисусу на земле. Чистый, безгрешный. Какое отвращение должен был Он испытывать при виде людского греха! Но Он обращался с закоренелыми грешниками милосердно и без осуждения.

Каждый, кого коснулась благодать, перестает видеть в заблудших «дурных людей». Он видит в них «несчастных, нуждающихся в нашей помощи». Нельзя выбирать «достойных любви». Благодать учит, что Бог любит нас в силу Своей, а не нашей природы. Никакие категории «достоин — не достоин» тут не применимы. Немецкий философ Фридрих Ницше в автобиографии писал о своем умении «нюхом проникнуть» в скрытые глубины души и распознать «изобилие грязи на дне многих репутаций». Ницше — специалист по безблагодатности. Мы же призваны совершить нечто противоположное, разыскать остаточную ценность человека.

В фильме «Железный сорняк» Джек Николсон и Мерил Стрип натыкаются на замерзающую в снегу, скорее всего пьяную, эскимосскую женщину. Они и сами в подпитии, и пытаются решить, как поступить с ней:

— Она пьяница или бродяга? — задает вопрос персонаж Николсона.

— Просто бродяга. Всю жизнь бродит.

— А раньше?

— Раньше она была шлюхой на Аляске.

— Не всю ведь жизнь. Кем она была до того?

— Понятия не имею. Наверное, маленькой девочкой.

— Девочка — это уже что–то. Маленькая девочка — не шлюха и не бродяга. Это человек. Неси ее в дом.

Эти два отщепенца смотрят на эскимоску через очки благодати. Там, где общество разглядит бродягу и шлюху, благодать видит «маленькую девочку», человека, сотворенного по образу Божьему. И не важно, до какой степени искажен этот образ.

В христианстве действует принцип «ненавидеть грех, но возлюбить грешника». Такое правило легче провозгласить, чем исполнить. Если бы христиане могли всецело следовать в этом примеру Иисуса, мы бы гораздо лучше осуществляли призвание носителей благодати. Даже Клайв Льюис признается, что долгое время не мог уловить тончайшее различие между ненавистью к греху и ненавистью к самому грешнику. Как можно ненавидеть то, что человек делает, и любить этого человека?

Спустя годы меня осенило, что по отношению к одному человеку я именно так и поступаю — по отношению к самому себе. Как бы ни были мне противны мои трусость, тщеславие, алчность, я все равно люблю себя. Тут проблем не возникало. На самом деле, я потому и ненавидел свои грехи, что любил самого себя. Я любил себя, и меня огорчало, что я способен на грех.

«Христианин должен бескомпромиссно возненавидеть грехи», — говорит Льюис. Однако мы должны ненавидеть грехи в других так же, как в себе: горевать о том, что человек способен на такое, и уповать, что когда–нибудь, каким–то образом этот человек исцелится.

В документальном фильме Билла Мойерса о гимне «О благодать» есть эпизод, снятый на стадионе Уэмбли в Лондоне. Музыкальные ансамбли, рок–группы собрались отпраздновать великие перемены в Южной Африке. В завершение концерта организаторы попросили выступить оперную певицу Джесси Норман.

Мы видим толпу, бушующую на стадионе, и интервью Джесси Норман за кулисами. Двенадцать часов подряд «Ганз–н–розес» и прочие подобные им группы зажигали зрителей, и без того подзарядившихся пивом и травкой. Рок–музыкантов вызывали на бис, и они не отказывались. Тем временем Джесси Норман сидит в гримерной и обсуждает с Моерсом «О благодать».

Гимн был написан Джоном Ньютоном, жестоким и грубым работорговцем. Впервые он возопил к Господу, когда во время бури чуть не потерпел кораблекрушение. Он постепенно прозревал, и даже после обращения продолжал свое ремесло. О «святом имени Иисуса» он писал на африканском берегу, дожидаясь «живого товара». Позже он отказался от позорной профессии, стал священником и вместе с Уильямом Уилберфорсом участвовал в борьбе против рабства. Джон Ньютон всегда помнил, из какой бездны извлек его Господь. Он не сводил глаз с источника благодати. Когда он писал слова «спасающее жалкого червя», он действительно говорил о себе.

В интервью Джесси Норман сказала Биллу Мойерсу, что Ньютон, вероятно, использовал старый напев рабов. Он спас эту песню, подобно тому, как сам был искуплен.

И вот наступает момент, когда Джесси Норман будет петь. В круге света Джесси — высокая и величественная чернокожая певица в волочащемся по полу национальном наряде — выходит на подмостки. Ни музыкального сопровождения, ни подпевки — одна лишь Джесси. Толпа бушует. Оперная певица мало кому здесь знакома. «Пусть вернут «Ганз–н–Розес»», — кричит кто–то, и толпа подхватывает крик. Недалеко до скандала.

Одна, без оркестра, Джесси Норман медленно и отчетливо начинает петь:

О благодать, святое имя,

Спасающее жалкого червя!

Я пропадал, но найден был Тобою

Был слеп, но снова вижу я.

Поразительное дело! Стадион Уэмбли затаил дыхание. Семьдесят тысяч распоясавшихся фанатов смолкли перед обаянием благодати.

К тому времени, как Норман запела вторую строфу: «О благодать, что учит сердце страху, о благодать, что страхи исцелит…», она уже полностью овладела толпой.

Третьей строфе: «О благодать, зовущая в дорогу, и возвращающая вновь домой» уже вторили тысячи слушателей, постепенно вспоминавшие забытые слова:

Сияя с солнцем наравне,

Рассеивая тень,

Мы будем Бога воспевать,

Как будто в первый день.

Позднее Джесси Норман признавалась: в ту ночь на стадионе Уэмбли она ощутила присутствие неведомой ей силы. Не такой уж неведомой, кажется мне. Мир истомился по благодати. Когда благодать нисходит, мир падает ниц.


Глава 21 из 21« Первая«192021