7. Слово неизреченное

Зло столь гнусно, что поневоле сочтешь добро случайным: добро столь прекрасно, что поневоле сочтешь случайным зло.

Гилберт Честертон.

«Человек, который был четвергом» [40]

Ланселот Эндрюс Ламар, главный герой романа Уокера Перси «Ланселот» дрейфует по жизни в полусонном состоянии. Он столь предсказуем, что по его действиям соседи проверяют часы. Внезапно рутина заканчивается: он узнает, что его дочь рождена не от него, а от другого мужчины.

Ланселот задается вопросом: может быть, доказательства Божьего бытия, основанные на упорядоченности и красоте вселенной, неверны?

Он рассуждает: а если рассказать человеку о греховном поступке? О злом деянии, объяснения которому нет? И тут возникает загадка. Человек прислушается, навострит уши. Рассказ произведет на него впечатление, подведет его к порогу веры…

Что будет, если там, где интерес к Богу напрочь отсутствует, вы возьмете и докажете факт существование греха? Не будет ли это удачей, доказательством Божьего бытия? Если существует грех — зло, реальная злая сила, то должен быть и Бог!

Если учесть переизбыток в мире насилия и несправедливости, то Ланселот вполне может оказаться прав: зло — косвенное доказательство Божьего бытия. Более того: если нас возмущают поступки негодяев — террористов–смертников, садистов–охранников в концлагере, похитителей детей, — это говорит о нашей нравственной интуиции. Мы нутром чуем, что есть вещи, которые неправильны, аморальны, чудовищны.

Я уже говорил, что недолюбливаю слово «грех». Есть в нем что–то скользкое, змеиное. Быть может, причиной таких ассоциаций стали миссионеры из наших южных штатов, которые зловеще шипели: «Грех–х–х», и, как бы грозя силам дьявола, трясли кулаком.

В детстве при слове «грех» я трепетал. Мои представления о Боге сформировались под влиянием грозных проповедников. Образ Бога–Отца был мне непонятен: мой собственный отец умер, когда мне не исполнилось и года, поэтому понятие «отец» было для меня пустым звуком. Скорее уж, Бог походил на полицейского или строгого учителя, норовящего поймать негодника на проступке. Ослушание было чревато быстрым и страшным наказанием. А вдобавок доброжелатели из числа прихожан сообщили: за моими тайными проступками денно и нощно наблюдает с небес еще и мой земной отец.

Подростком я стал относиться к греху с некоторой долей цинизма. Помню, однажды в летнем лагере выступал с проповедью пылкий молодой студент из крайне консервативного христианского университета. Мы спели четыре куплета гимна «Агнец Божий, я иду», и потом он принялся увещевать нераскаянных. Две трети аудитории вышли вперед преклонить колени в знак покаяния. Я тоскливо смотрел на гофрированную металлическую крышу: когда случались грозы, дождь барабанил так сильно, что собрание приходилось прекращать. Но на небе, как назло, ни облачка.

«Если вы чувствуете потребность в молитве, помолитесь с нашими помощниками. Они окажут вам поддержку», — вещал проповедник. И наконец: «Приглашаю в последний раз! Слушайте внимательно! Если у вас лежит на душе неисповеданный грех — любой грех! — Бог зовет вас выйти вперед и исповедать его!» Люди по проходам устремились вперед, а проповедник перечислял: «Бездумное слово… вспышка гнева… теплохладность духовной жизни. Может быть, вы бросили на кого–то похотливый взгляд? О ком–то плохо подумали?» Ручеек очереди превратился в бурлящий поток… Пианист тоскливо наигрывал одну и ту же мелодию.

Это была моя шестая неделя в лагере, и во время предыдущих собраний я, заслышав призыв к покаянию, выходил вперед. Но на сей раз я такой потребности не ощутил. В итоге в большой аудитории на местах остались лишь я и мой приятель Родни. Я пододвинулся поближе к нему — мне нужна была моральная поддержка. Пианист заиграл ту же мелодию по новой. Каявшиеся падали на колени. Все оглядывались на нас с беспокойством: мы задерживали окончание службы, за которой должны были последовать напитки и игры. «Не могу больше, — шепнул я другу, — ни один грех на ум не идет. А тебе?»

«И мне», — Родни чуть усмехнулся. Мы продержались до самого конца. Наконец, проповедник сдался и объявил об окончании собрания.

Оглядываясь назад, я вижу, что понимал христианскую концепцию греха превратно. Бог — не хмурый полицейский, а любящий Творец, Который желает нам только добра. Грех же мешает добру проникнуть в нашу жизнь. Более того, осознание греха указывает на подлинный смысл жизни. Оно — тоже отголосок иного мира.

Неверное понимание греха отталкивало людей от веры. В противовес суровому пуританству Новой Англии Натаниел Готорн писал рассказы, обличающие лицемерие пуритан. Джону Муиру тяжело приходилось с отцом–шотландцем, который с позиций пресвитерианской веры порицал любовь сына к природе, считая ее опасным нечестием. По словам Муира, шотландцы–пресвитериане умудрялись «превратить в тяжкое бремя любую обязанность».

Джордж Оруэлл потерял веру в пансионе, где наставники били его и называли грешником каждый раз, стоило ему обмочиться в постели. Тем самым понятие греха не помогало, а мешало Оруэллу понять мир.

Я отношусь к подобным рассказам с большим сочувствием, поскольку и сам вырос в атмосфере, где от разговоров о грехе было не продохнуть. Много толковали о «первородном грехе», но об изначальной благодати, о Боге, даровавшем исцеление еще до того, как возник грех, сказать забывали. Об изначальном спасительном замысле возвещает Новый Завет: «Агнец закланный от создания мира» (Откр 13:8). «Бог есть любовь», — говорит Библия (1 Ин 4:8). Сколь это далеко от моих детских представлений о Боге как о строгом полицейском!

В последнее время случилось что–то странное. Во времена моего детства почти каждая церковная проповедь была посвящена греху, а сейчас о нем молчат. Лишь изредка о грехе пишут в христианских книгах и журналах. Теперь нечасто услышишь обличение греха с церковной кафедры, а о телепередачах и говорить нечего. Политики, любящие порассуждать о морали, этого слова не употребляют. Страх перед грехом, столь сильный в моем детстве, почти исчез.

Прежние разговоры о грехе словно происходили на другой планете. Знаменитый американский психиатр Карл Меннингер написал книгу «Что случилось с грехом?».

В ней ставятся острые проблемы. В конце концов, не христиане же изобрели концепцию греха! Нечто подобное — например, чувство вины из–за плохих поступков — антропологи находят в каждой культуре. Как получилось, что эта глубинная интуиция исчезла с экранов радара современной мысли? И к каким последствиям может привести исчезновение слова «грех» из нашего лексикона?

Сегодня, когда мы слышим о тяжелых болезнях, связанных с неразборчивостью в сексуальных связях и употреблением наркотиков, о брошенных детях, о бездомных и нищих, слово «грех» почти не звучит. Попробуйте произнести его в разговоре на эти темы, и вы поймете, что я имею в виду. Профессор литературы из Уитон–колледжа рассказал мне, что однажды дал студентам на экзамене тему «Последствия грехопадения в поэме «Потерянный рай» Джона Мильтона». Два студента, не сговариваясь, написали одно и то же первое предложение. Профессор чуть со стула не свалился: «Основное последствие грехопадения для Адама и Евы состояло в том, что им пришлось изменить стиль жизни». Если это говорят студенты консервативного христианского колледжа, что же думает о грехопадении остальное общество?

Будучи пойман с поличным, президент Ричард Никсон нехотя признал: «Были сделаны ошибки».

По словам президента, он действовал в интересах нации, а его уход в отставку — «личная жертва». А президент Билл Клинтон, отвечая на вопрос, почему он отрицал сексуальные отношения с сотрудницей, тогда как на самом деле эти отношения были, изрек: «Все зависит от того, какой смысл вкладывать в слово «были»». Когда же на встрече с религиозными лидерами Клинтон наконец признал свою вину и даже использовал слово «грех», журналисты явно удивились: было видно, как они переглядываются.

Современное общество стоит перед дилеммой. Нам, жителям стран с сильной экономикой и возрастающей продолжительностью жизни, оптимизм в отношении человеческой природы может дорого обойтись. Конечно, мы не хотим впадать в ханжеский морализм. Но между тем очень многое в обществе неладно. Алкоголик бьет жену, разбивает машину, устроив аварию… Женщина признается, что после сексуальных домогательств отца она не может адекватно воспринимать мужчин… Камера безопасности в магазине показывает, как мужчина оставил своего трехлетнего сынишку, ушел… Члены нью–йоркских банд «клеймят» своих женщин горячими вешалками для пальто… Какой уж тут идеализм: трудно уйти от мысли, что с нашим миром, с нашими ближними, да и с нами самими что–то совсем не так.

Концепция греха предполагает личные отношения между человеком и Творцом: людям даны не только правила, но и свобода их нарушать. В редукционистском мире Творцу и личностям, которые несут персональную нравственную ответственность, места нет. Мы хотим сами устанавливать себе правила и назначать (а еще лучше — не назначать) наказания за их нарушение. Большинство людей вообще не пользуются старомодным словом «грех». Для него придумали эвфемизмы [41]: «зависимость», «неуместное поведение», «эмоциональная неразвитость», «психологическое расстройство».

Жить с эвфемизмами хорошо и спокойно — до тех пор, пока не появляется некое чудовищное зло. Книгу Джонатана Гловера «Человечество: нравственная история XX века» можно назвать энциклопедией современного зла.

С развитием науки и техники начались поистине массовые насилия, резко возросла нравственная деградация. В Турции, Советском Союзе, Германии, Камбодже, Югославии и Руанде были разработаны стратегии массового истребления и геноцида. Ныне человечество вступило в XXI век. Первые же годы нового столетия ознаменовались терактами, нарастанием ядерной угрозы и усилением борьбы между восточной и западной цивилизациями. Способны ли мы перерасти это зло? Боюсь, что достаточных оснований, для того, чтобы ответить «да», у нас нет.

Я бывал в местах расположения бывших концлагерей Дахау и Берген–Бельзен, смотрел фильмы об их освобождении. Солдаты союзнических войск вытаскивали и складывали штабелями трупы истощенных людей. В Амстердаме, возле дома Анны Франк, еврейской девочки, автора знаменитого «Дневника Анны Франк» — документа, обличающего нацизм и переведенного на многие языки мира, я слушал рассказ старого голландца о войне. Сначала нацисты запретили евреям пользоваться трамваями и велосипедами, делать покупки в магазинах. Потом одного за другим евреев сажали в вагоны для скота и увозили в лагеря. Тысячи евреев погибли. Я бывал в России. После того как были рассекречены архивы, сами коммунисты поражались тому, как борьба за идею, в которую они верили всем сердцем, привела к гибели шестидесяти миллионов человек. В таких разговорах неизбежно всплывает старомодное слово «зло».

Осенью 1941 года американский политолог Уолтер Липман неохотно признал: человеческой природе действительно присуще «холодное зло».

На протяжении двухсот лет нашему миру внушали: зло, о котором так много говорили в прежние столетия — столетия веры, вовсе не свойственно человеческой природе. И теперь нам необходимо вернуться к этой забытой, но важной истине. К ней и ко многим другим, которые мы отбросили, сочтя себя просвещенными и продвинутыми, а на самом же деле будучи узколобыми и слепыми.

В 1995 году в одном из воскресных выпусков «Нью–Йорк таймс» появилась интересная статья под названием «Глядя в сердце тьмы».

Она была посвящена нескольким недавним преступлениям, которые потрясли общество. Молодая женщина по имени Сьюзен Смит пристегнула двух своих детей ремнями безопасности к сидениям «мазды» и столкнула машину с обрыва в озеро. В Ливерпуле два десятилетних подростка забили до смерти двухлетку и подкинули тело на железнодорожные пути, словно того задавил поезд. (Судья обошелся без эвфемизмов: не «ошибка», не «неадекватность», не «избыток внутренней тревоги», а «откровенное зло».) Лайл и Эрик Менендесы хладнокровно расстреляли родителей, а затем, чтобы обеспечить себе алиби, отправились в кино. Джеффри Дамер не только убивал своих жертв, но расчленял их и съедал: куски тел он держал в холодильнике.

 «Что значит назвать человека злым?» — спрашивал автор статьи. В поисках ответов он взял интервью у пастора, в церковь которого ходила Сьюзен Смит, и у людей, выживших после взрыва бомбы в Оклахоме. За этическим комментарием он обратился к Марио Куомо (экс–губернатору штата Нью–Йорк) и Альвину Плантинге (христианскому философу). Состоялась беседа и с двумя исследователями жизни Гитлера, в которой, к удивлению журналиста, они высказались неоднозначно. Историк Хью Тревор–Роупер заметил, что фюрер был «убежден в собственной добродетели» и пребывал в полной уверенности (пусть ошибочной), что поступает хорошо. А другой историк назвал Гитлера «пленником собственных патологических подсознательных желаний» (а значит, не вполне отвечающим за свои поступки).

11 сентября 2001 года Америка столкнулась с огромным злом: террористы направили два авиалайнера в башни Всемирного торгового центра, в результате погибли тысячи людей из восьми стран. На протяжении следующих месяцев газета «Нью–Йорк таймс» ежедневно публиковала большие материалы, посвященные этому событию. Были напечатаны и некрологи на каждого погибшего. Секретарши, уборщицы, коммерсанты, официанты, садовники, мужья, жены, матери, отцы — все они, как обычно, отправились в тот день в Нижний Манхеттен, чтобы никогда больше не вернуться домой. Большинство тел было изувечено так, что их невозможно было опознать.

«Мы видели лица зла», — говорили репортеры и показывали фотографии девятнадцати террористов. Лица как лица. На улицах любого крупного города таких тысячи.

Оказывается необходима колоссальная трагедия, чтобы до общества, которое чурается слова «грех», дошло, что зло существует. Когда новостные передачи показывают нам, где проходит граница между жизнью и смертью, убийством и спасением, когда мы видим, как одни перешучивается в афганских пещерах о своем неожиданном успехе, а другие — откапывают мертвые тела среди груд искореженного металла, нравственная аморфность отступает.

Согласиться с существованием зла — некой темной силы, движущей преступниками и серийными убийцами — людям легче, чем признать собственные личные грехи.

Мы живем в век оправданий: «Я следовал зову сердца… Он первый начал, что мне оставалось?.. Я страдаю от зависимости… Я из дисфункциональной семьи… Бизнес есть бизнес». Главный герой рассказа Джона Чивера «Грабитель из Шейди–хилла» говорит: «Левый глаз у меня опять задергался, и оттого, что одна часть моего сознания сникла под градом упреков, которыми осыпала ее другая часть, я стал в отчаянии подыскивать, на кого бы свалить мою вину» [42].

К тому же мы живем в эпоху виктимизации [43]. Когда появилась видеозпапись того, как мэр Вашингтона покупает и курит крэк, тот заявил, что против него существует расистский заговор. Один убийца возложил вину за свои деяния на печенье «Твинкис»: оно, дескать, нарушило биохимические процессы в его мозге. Когда шестнадцать женщин обвинили сенатора Роберта Пэквуда в сексуальных домогательствах, он поначалу все отрицал, а затем заявил: у него проблемы с алкогольной зависимостью, и ему самому нужна помощь. В каждом из этих случаев преступник, перекладывая вину на другого, временно чувствовал облегчение.

Вместе с тем, если ощущение вины — это действительно отголосок иного мира, вживленный в человека Богом компас, то это ощущание нельзя заглушить подобными отговорками. Роман Грэма Грина «Тихий американец» заканчивается тем, что главный герой оплакивает свои несчастья и нравственные падения: «Но как бы я хотел, чтобы существовал Тот, перед Кем я мог бы излить всю свою горечь» [44].

Подлинная литература, надо отдать ей должное, еще говорит о грехе. Писатели изображают героев во всей их многогранности и реализме, а значит, и греховности. Можно ли представить романы Федора Достоевского, Уильяма Фолкнера, Грэма Грина или Джона Апдайка без сложной, нюансированной картины греха? Более того, грех у этих писателей — своего рода крючок, наживка, которая заставляет читателя переворачивать страницы. Если бы не грех и его последствия, художественная литература выродилась бы в пошлую детерминистскую болтовню о животном поведении.

Парадоксальным образом, самые успешные способы борьбы с нравственным падением, в частности, программа «Двенадцать Шагов» для зависимых, придерживаются довольно старомодного подхода. Ни психиатры, ни фармакологи, ни разного рода ученые–редукционисты так и не смогли улучшить эту духовную программу, разработанную шестьдесят лет назад парой алкоголиков–христиан. Специалисты могут сколько угодно подменять слово «грех» словом «зависимость», но сами зависимые так не поступают. Они предпочитают быть честными сами с собой.

Суть программы состоит в следующем. Сначала алкоголик должен признать собственную беспомощность, нищету своего духа, а затем отдать себя в руки незримой Высшей Силы. «Необходимо перестать изображать из себя Бога», — заключили основатели движения самопомощи «Анонимные Алкоголики». Нужно позволить Богу совершить труд в твоей жизни. Естественно, что редукционистский подход тут невозможен. Зависимость заставляет человека принимать алкоголь и наркотики, жизнь в состоянии опьянения кажется ему реальнее, чем сама реальность. Но с помощью собратьев по несчастью он осознает эту ложь.

Сегодня программу «Двенадцать Шагов» используют не только «Анонимные Алкоголики» (АА), но и люди, страдающие от самых разных зависимостей (наркотической, игровой, компьютерной, пищевой и так далее). С ее помощью они собирают свою жизнь по кусочкам. Они смиренно молят Бога исправить присущие им недостатки и стараются загладить вину перед теми, кому причинили зло, возместить нанесенный ущерб. Молитва и размышления помогают участникам групп самопомощи, работающих по двенадцати шаговой программе, наладить отношения с Богом, людьми и самими собой.

Доктор Билл Уилсон, один из основателей АА, пришел к твердому убеждению, что для осознания необходимости посторонней помощи (Бога и людей) алкоголик должен «достичь своего дна» — только тогда у него появится шанс на выздоровление. Своим собратьям доктор Билл писал: «Нам посчастливилось понять парадокс Бога: сила свершается в немощи, воскресению предшествует уничтожение, страдание — не только цена духовного возрождения, но и критерий духовности». Лучше не высказался бы и сам апостол Павел.

Программа «Двенадцать Шагов» словно сошла со страниц Библии: прерванные отношения с Богом, признание нищеты собственного духа, решение передать свою волю и свою жизнь Высшей Силе, способной исцелить, покаяние, твердое намерение возместить ущерб всем, кого обидел. Один алкоголик рассказывал мне: «Каждый раз на собраниях группы я публично признаю, что я алкоголик. Тем самым я расписываюсь в собственном бессилии. И таких, как я, в комнате человек десять: все они признают себя бессильными самостоятельно изменить свою судьбу. И тогда нам открывается Бог…»

На собраниях АА этот человек говорил (и другие говорили похожие вещи): «Во мне жива тяга к алкоголю. Иногда очень хочется выпить. Чтобы удержаться, одной моей силы воли мне не хватит…»

Гарвардский философ и психолог Вильям Джемс внимательно изучил свидетельства обратившихся алкоголиков, святых и просто верующих. Результаты своего исследования он опубликовал в ставшей классической книге «Многообразие религиозного опыта» (1902) [45].

Джемс разделил религиозный опыт на две основные разновидности: «религия душевного здоровья» и «религия страждущих душ».

Во времена Джемса — времена мира и процветания — религия душевного здоровья привлекала многих. Современник Джемса, английский философ и социолог Герберт Спенсер, сказал: «То, что мы называем злом и безнравственностью, должно исчезнуть. Сегодня ясно: человек должен стать совершенным».

«С каждым днем мир становится лучше», — гласил расхожий лозунг. Таких бодрячков Джемс противопоставлял «страждущим душам», для которых возможность исцеления и самой жизни заключалась в рождении свыше.

Пытаясь в ходе исследования постичь «страждущие души», Джемс понял и устройство мира. Притягательность оптимизма очевидна: для оптимистов болезни, смерть, зло словно бы не существуют. Однако как согласовать этот оптимизм с фактами? Джемс заключил: христианство все–таки описывает реальный мир, то есть мир, обремененный грехом и страданием.

Вильям Джемс умер в 1910 году. А вскоре канули в Лету многие «религии душевного здоровья». Как правильно отметил Джемс, они не только не объясняли фактов, но и не соответствовали им. Сокрушительный удар по розовому идеализму нанесла Первая мировая война. Нравится нам это или не нет, но закрывать глаза на великий разлад в мироздании, который христиане называют грехом, нельзя.

Для меня грех — это не только ложный выбор, но и ложный, искаженный взгляд на мир. Совершая грех, я как бы объявляю этот мир не Божиим, а своим собственным. А начинаю я с небольшой погрешности, если уж на то пошло, с «эгоистичного гена» — подобно алкоголику, который, выпив первую рюмку, уходит в разрушительный запой.

Малькольм Маггеридж отмечает:

«Христианство не утверждает, что все мы, вопреки видимости, в душе убийцы, воры, мошенники и извращенцы. Оно не говорит, что мы полностью испорчены, иными словами, вовсе неспособны на добрые мысли и поступки. Истина гораздо глубже и тоньше. Когда мы смотрим на то лучшее, что есть в человеке, становится ясно: в каждом из нас имеются гордыня и эгоизм, которые искажают лучшие наши проявления и отравляют самые замечательные переживания. В результате дружба разрушается завистью, добрым поступкам сопутствует тщеславие, любовь легко переходит в похоть, рациональные суждения искажаются корыстью. Мы умаляем заслуги других людей, а критику в свой адрес не любим, зато любим лесть. Мы уверенно провозглашаем идеалы, которым и близко не следуем на практике».

В 1991 году, незадолго до краха коммунизма, я побывал в СССР. Помню разговор с одним марксистом. Он был потрясен открывшейся правдой о событиях советского прошлого. «Я и понятия не имел, что у нас такое творилось, — говорил он. — Когда я вступил в партию, у меня были высокие идеалы: бороться с расизмом и бедностью, строить справедливое общество. А теперь выясняется, что мы создали монстра. Мы видели зло в других, в капиталистах, богачах, эксплуататорах, но не в себе самих. Теперь я не доверяю никакой утопической философии, особенно если она противопоставляет «нас» и «их». Зло существует во всех нас — богатых и бедных, социалистах и капиталистах».

Этот человек, разочаровавшийся в марксизме, принял христианскую концепцию греха: грех поражает всех. Христианству присущ самый трезвый взгляд на человечество: падения были, есть и будут.

Размышляя о собственном духовном пути, я вижу те же противоречия, что и в обществе в целом. Иногда меня поглощает осознание собственной греховности, иногда я восстаю против него, а иногда предпочитаю о грехе и вовсе не думать. Тем не менее, при всем моем непростом церковном опыте, внутри меня незыблемо запечатлелась одна духовная истина: мои поступки имеют значение. Более того, они имеют значение и для Бога, создавшего этот мир и установившего для него правила — правила, пренебрегать которыми очень опасно. Я стараюсь чаще вспоминать об этой истине.

«Характер — это то, как вы ведете себя, когда никто вас не видит», — сказал мне один детский психотерапевт. Он также предположил, что психопаты, мошенники и воры делают то, что делают, поскольку полагают, что «их не видят». Впоследствии я часто вспоминал эти его слова. Но вспоминал, соотнося с «Отче наш» — молитвой об осуществлении Божьей воли на земле. Ведь Бог смотрит на нас всегда. И для меня Бог — не полицейский шпик, подглядывающий за каждым моим шагом, а Дух, который изнутри напоминает мне о моем предназначении.

«Человек губит дивную Землю и человека,

Что, Господи, Ты попустишь?»

Джон Берримен


Глава 8 из 15« Первая«789»Последняя »

Пожертвования на развитие сайта

Вы скачиваете книгу: Отголоски иного мира. Раздел: Протестантизм-1.

Скачать книги с Яндекс-диска:

Функцию "скачать всё" использовать не рекомендую по причине большого объёма информации. Предпочтительнее скачивать книги по разделам.