8. Зачем прощать?

Сердца пустынен бархан,

но там бьет исцеленья фонтан,

из тюрьмы своих дней

научи восхваленью свободных людей.

У. X. Оден

Зачем прощать?

Мне довелось принимать участие в оживленной дискуссии на тему прощения в те дни, когда в тюрьме умер Джеффри Дамер. Дамер, маньяк-убийца, надругался, а затем убил семнадцать молодых людей, поедая их мясо и храня части тел своих жертв в холодильнике. Его арест перевернул с ног на голову весь департамент полиции в штате Милуоки, когда стало известно, что офицеры проигнорировали отчаянные крики о помощи, издаваемые вьетнамским подростком, который, обнаженный и окровавленный, пытался вырваться из квартиры Дамера. Этот мальчик тоже стал жертвой Дамера. Его тело было найдено в квартире вместе с другими десятью телами.

В ноябре 1994 года Дамер сам был убит, насмерть забитый своим сокамерником ручкой от швабры. В телевизионных новостях в тот день по-: явились интервью со скорбящими родственниками] жертв Дамера, большинство из которых сказали, что! они сожалеют об убийстве Дамера только потому, что его жизнь оборвалась так рано. Его нужно было! заставить страдать, принуждая жить и размышлять над теми зверствами, которые он совершил.

Одна вещательная компания показала передачу, снятую за несколько недель до смерти Дамера. Журналист, бравший у него интервью, спросил его о том, как он мог совершить такие преступления, в которых его обвиняют. Дамер рассказал, что в то время он не верил в Бога и не считал себя ни перед кем ответственным. Он начал с маленьких преступлений, экспериментируя с небольшими жестокостями, заходя все дальше и дальше. Ничто не останавливало его.

Потом Дамер сказал о своем недавнем религиозном обращении. Он принял крещение в тюремной лохани и все свое время проводил за чтением религиозных книг, которыми снабдила его местная церковь Служения Христа. Камера перескочила на тюремного капеллана, который подтвердил, что Дамер действительно раскаялся и теперь был одним из его наиболее стойких верующих.

Дискуссия в моей маленькой группе грозила разделиться между теми, кто смотрел только программу новостей в день смерти Дамера, и теми, кто видел также интервью, данное Дамером в тюрьме. В глазах первой группы он был монстром, и любые упоминания о его обращении к вере в стенах тюрьмы они сразу же отметали. Исстрадавшиеся лица родственников произвели глубокое впечатление. Один человек открыто сказал: «Такие ужасные преступления нельзя простить. Он не мог бы уже очиститься».

Те, кто видел интервью Дамера, не были так в этом уверены. Они были согласны с тем, что его преступления, вне всякого сомнения, были отвратительны. Однако он казался раскаивающимся и даже смиренным. Дискуссия пришла к вопросу: «Можно ли вообще кого-либо лишать прощения?» В этот вечер никто не ушел с чувством полного Удовлетворения, потому что он знает ответ на этот вопрос.

Прошение приводит к возмущению всех тех, кто не соглашается на нравственное примирение на основании того, что кто-то сказал: «Я виноват». Если я чувствую себя оскорбленным, я могу изобрести сотни причин, не дающих мне простить обидчика. Он должен получить урок. Я не намерен поощрять безответственное поведение. На какое-то время я заставлю ее поволноваться; это пойдет ей на пользу. Она должна понять, что поступки влекут за собой последствия. Я был оскорбленной стороной — это не мое дело делать первый шаг. Как я могу его простить, если он даже не чувствует себя виноватым? Я взвешиваю свои аргументы до тех пор, пока не происходит что-то, заставляющее меня прекратить сопротивление. Когда я размякаю настолько, что прощаю другого человека, это похоже на капитуляцию, скачком от твердой логики к слезливо-сентиментальной чувствительности.

Почему я вообще иду на эту уступку? Я уже упоминал один фактор, который движет мной как христианином: мне велят, как ребенку, чей Отец прощает. Но у христиан нет монополии на прощение. Почему некоторые из нас, все равно, христиане или неверующие, совершают этот противоестественный поступок? Я могу определить, по меньшей мере, три прагматические причины, и чем больше я размышляю над причинами, обуславливающими прощение, тем больше вижу в них логики, которая кажется если и не «строгой», то обоснованной.

Во-первых, прощение само по себе может поколебать круг вины и боли, разорвав цепь не-благодати. В Новом Завете большинство греческих слов, использующихся в значении прощения, буквально означают «избавлять», «отпускать», «освобождаться».

Я с готовностью допускаю, что прощение несправедливо. Индуизм, со своей доктриной кармы, предлагает гораздо больше удовлетворяющий смысл справедливости. Ученые, занимающиеся индуизмом, подсчитали с математической точностью, сколько времени заняло бы осуществление правосудия над человеком. Для возмездия, которое сбалансировало бы все земные ошибки, совершенные мной в этой и в будущих жизнях, потребовалось бы 6800000 воплощений.

Супружество дает мимолетное представление о том, как работает карма. Два упрямых человека живут вместе, действуют друг другу на нервы и увековечивают раздор эмоциональным перетягиванием каната.

— Я не верю, что ты могла забыть о дне рождения своей собственной матери, — говорит один.

— Подожди, разве не ты следишь у нас за датами в календаре?

— Не пытайся свалить всю вину на меня — это твоя мама.

— Да, но я только на прошлой неделе просила тебя, чтобы ты мне напомнил. Почему ты этого не сделал?

— Ты с ума сошла — это твоя родная мать. Ты способна запомнить, когда у твоей матери день рождения?

— Почему я должна это делать? Это твоя задача — напоминать мне.

Этот бессмысленный диалог будет долго и нудно продолжаться хоть 6800000 кругов, пока, наконец, один из партнеров не скажет: «Стоп! Я разрываю цепь». И единственная возможность сделать это — прощение: «Я виноват. Ты простишь меня?»

Слово негодование выражает то, что произойдет, если этот круг не разорвать. В английском языке оно буквально означает «чувствовать заново». Негодование цепляется за прошлое, переживает его снова и снова, сдирая только что образовавшиеся наросты, так что рана никогда не заживает. Такой принцип появился, без сомнения, вместе с самой первой парой людей на земле.

«Мысль о всех их мелких ссорах, должно быть не давала Адаму и Еве покоя все девятьсот лет,– писал Мартин Лютер. — Ева, наверно, говорила «Ты ел яблоко», а Адам, вероятно, отвечал: «Ты дала его мне».

Романы, написанные нобелевскими лауреата-ми, дают представление о том, как эта модель функционирует сегодня. В своем романе «Любовь во время чумы» Габриэль Гарсиа Маркес изображает брак, который распадается из-за куска мыла. В обязанности жены входило содержать дом в чистоте, включая покупку полотенец, туалетной бумаги и мыла для ванной комнаты. Однажды она забыла положить новый кусок мыла. Недосмотр, по поводу которого ее муж отозвался преувеличенно едко («Я почти неделю мылся без мыла») и который она никак не хотела признавать. И хотя выяснилось, что она действительно забыла положить свежий кусок мыла, на кону была ее гордость, и она не отступилась. В течение следующих семи месяцев они спали в разных комнатах и не разговаривали друг с другом во время еды.

«Даже когда пришла безмятежная старость, — пишет Маркес, — они тщательно лелеяли свою обиду, ведь едва зажившие раны могут начать кровоточить снова, словно они нанесены вчера». Как кусок мыла может разрушить брак? Это происходит, потому что ни один из партнеров не хочет сказать: «Стоп. Это не может так продолжаться. Я виноват. Прости меня».

В «Клубке змей» Франсуа Мориака рассказывается о такой же истории, произошедшей с пожилым человеком, который последние десятилетия — десятилетия! — своего брака спит отдельно от жены в коридоре, этажом ниже ее комнаты. Трещина появилась тридцать лет назад, когда супруг был недостаточно, по мнению жены, тронут болезнью их пятилетней дочери. Теперь ни муж, ни жена не желали сделать первый шаг к примирению. Каждую ночь он ждет, что она придет к нему, но она никогда не появляется. Ни один, ни другой не разрывают круг, образовавшийся много лет назад. Ни один, ни другой не прощают.

В своих воспоминаниях о действительно разладившихся семейных отношениях в книге «Клуб обманщиков» Мэри Кэрр рассказывает о своем дяде из Техаса, который не развелся со своей женой, но не разговаривал с ней в течение сорока лет после ссоры, причиной которой стало то, сколько денег у него уходит на сахар. Однажды он взял бензопилу и распилил их дом точно на две половины. Он заколотил место распила досками и переставил свою половину дома за небольшую группу чахлых сосенок на том же акре земли. Так оба, муж и жена, прожили остаток своих дней в отдельно стоящих друг от друга половинках дома.

Прощение предлагает выход из положения. Оно не поднимает все вопросы вины и справедливости. Часто оно явно избегает этих вопросов, но оно позволяет отношениям между людьми продолжиться, продолжиться с новой силой. «Этим, сказал Солженицын, — мы отличаемся от всех прочих животных. Не наша способность мыслить, а наша способность раскаиваться и прощать делает нас непохожими на них. Только люди способны совершить этот самый противоестественный поступок, который преодолевает безжалостный закон природы».

Если мы не будем преодолевать нашу природу, то останемся связанными теми людьми, которых не в состоянии простить. Они будут держать нас мертвой хваткой. Этот принцип верен, даже если одна из сторон полностью невиновна, а другая полностью виновна, потому что пострадавшая сторона будет носить в себе свою рану, пока он или она не смогут найти какой-нибудь выход, чтобы освободиться от нее. Прощение оказывается единственным выходом. Оскар Хихуэлос написал резкий роман «Рождество мистера Ивеса» о человеке, которого душит горечь, пока он каким-то образом не находит в себе силы простить преступника из Латинской Америки, убившего его сына. Хотя сам Ивес не совершил ничего дурного, убийца несколько десятков лет держал его в эмоциональном заточении.

Иногда я даю волю своему воображению и представляю себе мир, в котором нет прощения. Что было бы, если бы каждый ребенок носил в себе обиду на своих родителей, и в каждой семье междоусобная вражда передавалась из поколения в поколение? Я рассказывал об одной семье — о Дейзи, Маргарет и Майкле — и о вирусе не-благодати, которым они все заражены. Я знаю и уважаю каждого члена этой семьи и радуюсь общению со всеми ними. Тем не менее, несмотря на один и тот же генетический код, сегодня они не могут сидеть вместе в одной комнате. Все они обращались ко мне за поддержкой своей невиновности, но невиновные тоже страдают от последствий не-благодати. «Я не хочу больше видеть тебя, пока я жива!» — кричала Маргарет своему сыну. Она получила, что хотела, и теперь страдает от этого каждый день. Я вижу боль в морщинах вокруг ее глаз, вижу, как напрягаются ее скулы всякий раз, когда я произношу имя «Майкл».

Далее я фантазирую еще больше, представляя себе мир, в котором каждая бывшая колония испытывает зависть к бывшей империи. Каждая раса ненавидит все другие расы. Каждое племя стремится уничтожить своих врагов, словно все обиды в истории скапливаются независимо от нации, расы и племени. Меня угнетает, когда я представляю себе такую сцену, потому что это выглядит очень похоже на ту ситуацию, которая складывается сейчас. Как сказал еврейский философ Ханна Арендт, «единственное средство против неотвратимости истории — это прощение. В противном случае, мы окажемся в «ловушке безвозвратности».

Для меня не простить — значит, запереть себя в прошлом без всякого шанса на перемену. Поэтому я уступаю контроль над ситуацией другому, моему врагу, и обрекаю себя на страдания от последствий нанесенной обиды. Однажды я слышал, как один раввин-иммигрант сказал удивительную вещь. «Прежде чем приехать в Америку, мне нужно было простить Адольфа Гитлера, — сказал он. — Я не хотел принести Гитлера в своем сердце в мою новую страну».

Мы прощаем не просто для того, чтобы следовать высшему закону нравственности; мы делаем это ради самих себя. Как замечает Льюис Смедес: «Первый и часто единственный человек, которому прощение приносит исцеление, это человек, который прощает…

Когда мы искренне прощаем, мы выпускаем узника на свободу и затем обнаруживаем, что узником, выпущенным на волю, были мы сами».

У библейского Иосифа, в сердце которого накипела заслуженная обида на его братьев, прощение вырвалось в форме слез и стенаний. Эти слезы, подобно слезам ребенка, были вестниками свободы, и благодаря им Иосиф, в конечном итоге, обрел свою свободу. Он назвал своего сына Манассия, «потому что [говорил он] Бог дал мне забыть все несчастья мои и весь дом отца моего». Единственное, что дается труднее, чем прощение, это его альтернатива.

Другая великая сила прощения заключается в том, что оно может ослабить мертвую хватку, которой вина держит злоумышленника.

Вина делает свою разрушительную работу, даже если она уже вытеснена из сознания. В 1993 году один из членов ку-клукс-клана по имени Генри Александр признался своей жене в следующем. В 1957 году он и еще несколько членов клана вытащили темнокожего водителя грузовика из кабины, отволокли его на пустынный мост, возвышавшийся над быстрым потоком реки, и сбросили его, кричащего, навстречу его смерти. Александр предстал перед судом в 1976 году (почти двадцать лет ушло на то, чтобы довести дело до судебного процесса), был признан невиновным и оправдан белыми судьями. В течение тридцати шести лет он настаивал на своей невиновности, вплоть до того дня в 1993 году, когда он сказал правду своей жене: «Я даже не знаю, что мне уготовано Богом. Я даже не знаю, как молиться за себя». Несколько дней спустя он умер.

Жена Александра написала письмо с извинениями вдове чернокожего водителя, письмо, которое затем было опубликовано в «Нью-Йорк Тайме». «Генри прожил в атмосфере лжи всю свою жизнь, и заставил и меня жить так же», — писала она. Все эти годы она верила заявлениям своего мужа, что он невиновен. Он ни одним жестом не выказал своего раскаяния вплоть до последних дней своей жизни, когда было слишком поздно попытаться добиться публичной реституции. Однако он не смог унести ужасную тайну своей вины в могилу. После тридцати шести лет ревностного отрицания своей вины, он все же нуждался в освобождении, которое могло принести ему только прощение.

О другом члене ку-клукс-клана, Великом Драконе Лэрри Треппе из Линкольна, штат Небраска, писали в 1992 году все газеты, когда он отрекся от своей ненависти, разорвав свои нацистские флаги и выбросив многочисленные упаковки с нацистской литературой. Кэтрин Веттерсон вспоминает в своей книге «Без меча», что Трепп был побежден прощающей любовью одного еврейского кантора и его семьи. Хотя Трепп посылал им мерзкие листовки, в которых поносились длинноносые жиды, отрицалось массовое уничтожение евреев, хотя он звонил им домой и угрожал расправой, хотя он планировал подложить взрывное устройство в их синагогу, семья кантора неизменно реагировала на это с состраданием и участием. С детских лет больной диабетом Трепп был прикован к инвалидному креслу и быстро терял зрение. Семья кантора пригласила Треппа в свой дом, чтобы заботиться о нем. «Они показали мне любовь, на которую я не мог ответить ничем другим, кроме ответной любви», — сказал позже Трепп. Последние месяцы своей жизни он провел, пытаясь добиться прощения у еврейских групп, у Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения и у многих людей, которых он ненавидел.

Последние годы зрители всего мира наблюдали за драмой прощения, которая разыгралась на сцене в мюзикле «Отверженные». Мюзикл поставлен по оригинальному источнику, гигантскому роману Виктора Гюго, в котором рассказывается история Жана Вальжана, французского каторжника, за которым прощение шло по пятам и, наконец, преобразило его душу.

Приговоренный к девятнадцати годам тяжелых каторжных работ за то, что украл хлеб, Жан Вальжан постепенно становится закоренелым преступником. Никто не может превзойти его в кулачном бою. Никто не может сломить его волю. Наконец, Вальжан заслужил свое освобождение. Однако преступники в те дни вынуждены были носить опознавательные знаки, и ни один хозяин не хотел пускать такого опасного молодчика на ночлег. Четыре дня он странствовал по проселочным дорогам, ища прибежища, которое защитит его от непогоды, и, наконец, добрый священник сжалился над ним.

В ту ночь Жан Вальжан тихо лежал в своей сверхуютной постели до тех пор, пока священник и его сестра не ушли спать. Он поднялся с кровати, украл найденное им в шкафу семейное серебро и выбрался в ночь. На следующее утро трое полицейских, схватившие Вальжана, постучали в дверь священника. Они поймали преступника, хотевшего бежать с краденым серебром, и уже были готовы заковать негодяя в кандалы на всю оставшуюся жизнь.

Священник сказал в ответ то, чего никто, в особенности Жан Вальжан, не ожидал.

«Ну, наконец-то! — закричал он при виде Вальжана. — Рад вас видеть. Вы’ что, забыли, что я подарил вам подсвечники? Там еще есть серебро, и они стоят добрых двести франков. Вы забыли их взять».

Глаза Жана Вальжана округлились от удивления. Теперь он смотрел на старика с таким выражением, которое нельзя было выразить словами. Священник объяснил полицейским, что Вальжан не был вором: «Серебро подарил ему я».

Когда жандармы ушли, епископ протянул подсвечники своему гостю, который теперь ничего не говорил и дрожал. «Не забывайте, никогда не забывайте, — сказал священник, — что вы обещали мне использовать эти деньги на то, чтобы стать порядочным человеком».

Сила, заключенная в поступке священника, отрицающего всякий человеческий инстинкт мщения, навсегда изменила жизнь Жана Вальжана. Встреча с прощением, таким, как оно есть — особенно после того, как он никогда не раскаивался, — расплавила гранитные бастионы его души. Он сохранил подсвечники как память о благодати и с этого момента сосредоточился на помощи другим людям, попавшим в беду.

Роман Гюго, на самом деле, представляет собой двухгранную притчу о прощении. Полицейский по имени Жавер, который не признает никакого закона, кроме правосудия, безжалостно выслеживает Жана Вальжана следующие двадцать лет. Когда Вальжана преображает прощение, инспектора поглощает жажда воздаяния. Когда Вальжан спасает Жаверу жизнь — жертва демонстрирует благодать по отношению к своему преследователю — детектив чувствует, что его черно-белый мир начинает рушиться. Неспособный принять благодать, которая идет вразрез с его инстинктом, и не находя в себе должного прощения, Жавер прыгает с моста в Сену.

Великодушное прощение, какое получил Вальжан от священника, дает шанс на то, что виновная сторона преобразится. Льюис Смедес подробно описывает этот процесс «духовной хирургии»: «Когда вы прощаете кого-то, вы удаляете зло с того человека, который его сделал. Вы освобождаете этого человека от того болезненного поступка, который он совершил. Вы воссоздаете его. Сначала вы неизбежно видите в нем человека, который причинил вам зло. В следующий момент ваше видение меняется. Он заново создается в вашей памяти. Теперь вы думаете о нем не как о человеке, который причинил вам боль, а как о человеке, который нуждается в вас. Теперь вы испытываете к нему чувства не как к человеку, который заставил вас отвернуться от него, но как к человеку, который принадлежит вам. Когда-то вы ругали его как человека, сильного в своих недобрых поступках, но теперь вы смотрите на него как на человека, слабого в своих нуждах. Вы воссоздаете заново свое прошлое, воссоздавая человека, чье зло заставило вас в прошлом страдать».

В дополнение Смедес приводит множество предостережений. Прощение не то же самое, что помилование. Он советует: «Вы можете простить кого-то, кто причинил вам зло, и все-таки настаивать на наказании за это зло. Если вы можете встать на позиции прощения, вы дадите свободу его исцеляющей силе как внутри вас самих, так и внутри человека, причинившего вам зло»

Один мой друг, который работает в центре города, спрашивает, есть ли смысл в прощении тех людей, которые не раскаялись. Этот человек ежедневно наблюдает последствия жестокого обращения с детьми, употребления наркотиков, насилия и проституции. «Если я знаю, что что-то есть дурно, и «прощаю» это дурное, не адресуясь к злу, то что я этим делаю? — спрашивает он. — Я фактически санкционирую зло, а не освобождаю от него».

Мой друг рассказал мне истории людей, с которыми он работает, и я согласен с ним, что некоторые из них за чертой прощения. Однако я не могу забыть потрясающую сцену, когда священник прощает Жана Вальжана, который не сознается в совершенном зле. Прощение наделено своей экстраординарной силой, над которой не властен ни закон, ни правосудие. Перед тем как прочитать «Отверженных», я прочитал «Графа Монте-Кристо», роман, написанный современником Гюго Александром Дюма, в котором рассказывается история человека, разрабатывающего план утонченной мести четырем людям, которые его оклеветали. Роман Дюма взывает к моему чувству справедливости. Роман Гюго пробудил во мне чувство благодати.

Справедливости присуща хорошая, праведная и рациональная сила. Сила благодати совсем другая, не принадлежащая к этому миру, преобразующая, сверхъестественная. Реджинальд Денни, водитель грузовика, подвергшийся нападению во время беспорядков к югу от центра Лос-Анжелеса, продемонстрировал эту силу благодати. Вся страна смотрела пленку, снятую с вертолета, на которой запечатлелось, как двое мужчин разбили окно его грузовика кирпичом, вытащили его из кабины, а затем избивали его «розочками» от бутылок и ногами до тех пор, пока не проломили ему лицевые кости. В суде его мучители вели себя агрессивно, они не раскаялись и не соглашались ни с какими доводами.

На глазах у телезрителей всего мира Реджинальд Денни, лицо которого все еще было опухшим и изрезанным, отклонил протесты своих адвокатов, подошел к матерям двух подсудимых, обнял их и сказал, что прощает их. Матери тоже заключили его в объятия, одна из них сказала: «Я люблю вас».

Я не знаю, какое действие произвела эта сцена на подсудимых, сидящих неподалеку в наручниках. Но я знаю, что прощение, только прощение, может заронить потепление в сердце виновной стороны. И я также знаю, какое действие это оказывает на меня, когда какой-нибудь рабочий или моя жена подходят ко мне по своей воле и прощают мне те дурные поступки, которые я из своей гордости и упрямства не хотел признавать.

Прощение — незаслуженное, не заработанное — может обрезать веревки, и давящее бремя вины спадет. Новый Завет показывает воскресшего Иисуса, который за руку проводит Петра через троекратный обряд прощения. Петру не нужно нести вину через всю свою жизнь, с пристыженным лицом человека, который отрекся от Сына Божия. О, нет! На спинах таких преображенных грешников Христос заложит свою церковь.

Прощение разрывает круг позора и ослабляет мертвую хватку вины. Оно дополняет их характерным соединением, в котором прощающий встает на сторону того, кто причинил ему зло. Благодаря этому, мы понимаем, что не настолько отличаемся от совершившего дурной поступок, как нам бы хотелось думать. «Я тоже на самом деле не такая, какой я себе кажусь. Прощение значит осознание этого», — сказала Симона Вейл.

В начале этой главы я упомянул небольшую группу людей, обсуждавших прощение в случае Джеффри Дамера. Подобно многим подобным дискуссиям, это обсуждение постоянно удалялось от личных мнений в сторону абстрактных и теоретических высказываний. Мы говорили об ужасных преступлениях, о Боснии и массовом уничтожении евреев фашистами. Почти случайно всплыло слово «развод», и к нашему удивлению заговорила Ребекка.

Ребекка очень спокойная женщина, и за несколько недель наших встреч она сказала всего два-три слова. Однако когда мы коснулись в нашем разговоре развода, она предложила рассказать свою собственную историю. Она вышла замуж за пастора, который снискал некоторую известность как куратор домов престарелых и лечебниц. Однако выяснилось, что ее муж имел и свою темную сторону жизни. Его хобби была порнография, и во время своих поездок в другие города он ходил к проституткам. Иногда он просил у Ребекки прощения, иногда нет. Со временем он оставил ее ради другой женщины, Жулианны.

Ребекка рассказала нам, каких страданий стоило ей, жене пастора, перенести это унижение. Некоторые священники, уважавшие ее мужа, относились к ней так, словно бы сексуальные наклонности мужа были ее виной. Опустошенная, она избегала контакта с другими людьми, чувствуя себя неспособной доверять другому человеку. Она никак не могла выбросить своего мужа из головы, потому что у них были дети, и она должна была поддерживать с ним постоянный контакт, чтобы улаживать вопросы с его правом посещать детей.

У Ребекки росло ощущение, что до тех пор, пока она не простит своего бывшего мужа, опухоль мести будет мучить ее детей. Она месяцами молилась. Сначала ее молитвы, казалось, были такими же мстительными, как и некоторые из псалмов. Она просила Бога, чтобы тот воздал ее бывшему мужу «по заслугам». Наконец, она пришла к решению оставить за Богом, а не за собой, право решать, «чего он заслуживает».

Однажды ночью Ребекка позвонила своему мужу и дрожащим, напряженным голосом сказала: «Я хочу, чтобы ты знал, что я прощаю тебя за все, что ты причинил мне. И Жулианну я прощаю тоже». Он рассмеялся в ответ на ее прощение, не желая признавать, что он совершил что-то дурное. Несмотря на его сопротивление, этот разговор помог Ребекке оставить позади свою горечь.

Несколько лет спустя Ребекке в истерике позвонила Жулианна, женщина, «укравшая» у нее мужа. Она поехала с ним в Миннеаполь на конференцию священнослужителей, и он ушел из отеля прогуляться. Прошло несколько часов, и Жулианна узнала в полиции, что ее мужа забрали за то, что он приставал к проститутке.

Разговаривая с Ребеккой, Жулианна всхлипывала. «Я никогда не верила тебе, — сказала она. — Я твердила себе, что даже если ты говоришь правду, он уже изменился. А теперь — это. Мне так стыдно, больно и горько. У меня в целом мире нет никого, кто может меня понять. Потом я вспомнила ночь, когда ты сказала, что прощаешь нас. Я подумала, что, может быть, ты сможешь понять то, что мне приходится сейчас пережить. Я понимаю, ужасно просить тебя об этом, но могла бы я придти поговорить с тобой?»

Ребекка как-то нашла в себе силы пригласить Жулианну к себе в тот же самый вечер. Они сидели в гостиной, вместе плакали и делились рассказами об измене, а в конце вместе молились. Теперь Жулианна считает, что именно в эту ночь она стала христианкой.

Когда Ребекка закончила свое повествование, в комнате стояла мертвая тишина. Она описывала не абстрактное прощение, а почти непостижимую сцену соединения людей. Брошенная жена и женщина, укравшая у нее мужа, молятся, стоя на коленях рядом друг с другом на полу в гостиной.

«Долгое время я считала, что делаю глупость, прощая своего мужа, — сказала нам Ребекка. — Но в ту ночь я осознала, какие плоды приносит прощение. Жулианна была права. Я была способна понять чувство, которое ей пришлось пережить. И поскольку мне тоже пришлось через это пройти, я могла стать на ее сторону, вместо того, чтобы быть ее врагом. Нам обоим изменил один и тот же мужчина. Теперь это было моей задачей объяснить ей, как преодолеть в себе ненависть и месть, а также вину, которую она ощущала».

В книге «Искусство прощения» Льюис Смедес чрезвычайно точно подмечает, что Библия изображает Бога проходящим через последовательные стадии. Он прощает так же, как это делает большинство из нас, людей. Во-первых, Бог снова обнаруживает человечность в том, кто причинил Ему зло, устраняя барьер, созданный грехом. Во-вторых, Бог отказывается от Своего права рассчитаться с человеком за все, предпочитая вместо этого нести расплату в Своем Собственном теле. Наконец, Бог подвергает пересмотру те чувства, которые Он испытывает по отношению к нам, находя способ «судить» нас таким образом, что, глядя на нас, Он видит своих собственных приемных детей, в которых воссоздан Его божественный образ.

Когда я размышлял о наблюдениях, сделанных Смедесом, мне пришло в голову, что благодатное чудо божественного прощения стало возможным благодаря той связи, которая появилась, когда Бог сошел на землю во Христе. Каким-то образом Бог должен был придти к соглашению с теми существами, которых он отчаянно желал любить — но как это сделать? На своем опыте Бог не знал, что значит подвергаться искушению, тяжело трудиться. На земле, живя среди нас, Он познал, что это такое. Он поставил себя на наше место. Послание к Евреям делает понятным это таинство воплощения: «Ибо мы имеем не такого первосвященника, который не может сострадать нам в немощах наших, но Который, подобно нам, искушен во всем, кроме греха». Второе послание Коринфянам идет еще дальше: «Ибо не знавшего греха он сделал для нас жертвою за грех» (дословно: «сделал грехом за нас», прим. теологического редактора). Нельзя выразить это более ясно. Бог перебросил мост через пропасть. Он использовал все способы, чтобы поставить себя на наше место. И благодаря тому, что он это сделал, утверждается в Послании Евреям, Иисус может представить Отцу нашу жизнь. Он был здесь. Он понимает.

Однако, из текстов Евангелия видно, что прощение далось Богу нелегко. «Если возможно, да минует Меня чаша сия», — молился Иисус, обдумывая цену, которую ему предстояло заплатить, и пот катился с него, как капли крови. Другого пути не было. Наконец, одна из его последних фраз, перед смертью, была: «Прости им». Римским солдатам, религиозным лидерам, ученикам, которые скрылись во мраке, тебе, мне — всем «Отче, прости им, ибо не знают, что делают». Только став человеком, Сын Божий мог воистину сказать: «Они не знают, что делают». Пожив среди нас, он нас понял.


Глава 8 из 20« Первая«789»Последняя »

Пожертвования на развитие сайта

Вы скачиваете книгу: Дневник Благодати. Раздел: Протестантизм-2.

Скачать книги с Яндекс-диска:

Функцию "скачать всё" использовать не рекомендую по причине большого объёма информации. Предпочтительнее скачивать книги по разделам.